♦ Настало время задавать вопросы лейтенанту Нанабе!
[!!!] Пожалуйста, ознакомьтесь с суперважными новостями.
♦ Пост месяца обновлен! Спасибо, командор Смит <3
25 августа форуму исполнился год. Спасибо за поздравления и пожелания!
♦ Настало время мучить вопросами Кенни Аккермана!
13\03. На форуме обновился дизайн, комментарии и пожелания на будущее можно оставить здесь.
05\03. Подведены итоги конкурса Attack on Winter!
♦ Пожалуйста, не забывайте голосовать за форум в топах (их баннеры отображаются под формой ответа).
ARMIN ARLERT [administrator]
Добро пожаловать на ролевую по аниме «Shingeki no Kyojin» / «Атака титанов»!
— ♦ —

«Посвятив когда-то своё сердце и жизнь спасению человечества, знала ли она, что однажды её оружие будет обращено против отдельной его части?». © Ханджи Зоэ

«Совести не место на поле боя — за последние четыре года шифтер осознал эту прописную истину в полной мере, пытаясь заглушить угрызения своей собственной.». © Райнер Браун

«– Ходят слухи, что если Пиксис заснёт на стене, то он никогда не упадёт – он выше сил гравитации.». © Ханджи Зоэ

«- Это нормально вообще, что мы тут бухаем сразу после типа совещания? - спросил он. - Какой пример мы подаем молодежи?». © Моблит Бернер

«"Теперь нас нельзя назвать хорошими людьми". Так Армин сам однажды сказал, вот только из всех он был самым плохим, и где-то в подкорке мозга бились мотыльком о стекло воспоминания Берта, который тоже ничего этого не хотел, но так было нужно.» © Армин Арлерт

«Страх неизбежно настигает любого. Мелкой дрожью прокатывается по телу, сковывает по рукам и ногам, перехватывает дыхание. Ещё немного, и он накроет с головой. Но на смену этому душащему чувству приходит иное, куда более рациональное – животный инстинкт не быть сожранным. Самый живучий из всех. Он, словно удар хлыста, подстёгивает «жертву». Активизирует внутренние резервы. Прочь! Даже когда, казалось, бежать некуда. Эта команда сама-собой возникает в мозгу. Прочь.» © Ханджи Зоэ

«Голова у Моблита нещадно гудела после выпитого; перед очередной вылазкой грех было не надраться, тем более что у Вайлера был день рождения. А день рождения ответственного за снабжение разведки - мероприятие, обязательное к посещению. Сливочное хлорбское вместо привычного кислого сидра - и сам командор махнет рукой на полуночный шум.» © Моблит Бернер

«Эрен перепутал последнюю спичку с зубочисткой, Хистория перепутала хворост со спальным мешком, Ханджи Зоэ перепутала страшное запрещающее «НЕТ, МАТЬ ВАШУ» с неуверенно-все-позволяющим «ну, может, не надо…». Всякое бывает, природа и не такие чудеса отчебучивает. А уж привыкшая к выходкам брата и прочих любопытных представителей их года обучения Аккерман и подавно не удивляется таким мелочам жизни.» © Микаса Акерман

«Они уже не дети. Идиотская вера, будто в глубине отцовских подвалов вместе с ответами на стоившие стольких жизней вопросы заодно хранится чудесная палочка-выручалока, взмахом которой удастся решить не только нынешние, но и многие будущие проблемы, захлебнулась в луже грязи и крови, беспомощно барахтаясь и отчаянно ловя руками пустоту над смыкающейся грязно-бурой пеленой. Миру не нужны спасители. Миру не нужны герои. Ему требуются те, кто способен мыслить рационально, отбросив тянущие ко дну путы увещеваний вместе с привязанным к ним грузом покрывшейся толстой коррозийной коркой морали.» © Эрен Йегер

«Прошло три года. Всего каких-то три года - довольно небольшой срок для солдата, особенно новобранца. За это время даже толком карьеры не построишь.
Однако Разведка всегда отличалась от других военных подразделений. Здесь год мог вполне сойти за два, а учитывая смертность, если ты выжил хотя бы в двух экспедициях, то уже вполне мог считаться ветераном.
За эти годы произошло многое и Смит уже был не тем новобранцем, что только получил на руки форму с символикой крыльев. Суровая реальность за стенами разрушила имеющиеся иллюзии, охладила былой пыл юношеского максимализма, заставила иначе взглянуть на многие вещи и начать ценить самое важное - жизнь.»

FRPG Attack on Titan

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » FRPG Attack on Titan » Где-то в параллельной Вселенной... » That's where freedom starts


That's where freedom starts

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://funkyimg.com/i/2RFVr.png

that's where...
      freedom starts


Eren Yeager. Mikasa Ackerman.

● ● ● ● ● ●

854 г.

Затерянный в лесу охотничий домик, где десять лет назад один мальчик спас одну девочку.

Убить друга детства.
Порвать тонкие нити прошлого.
Спалить старое и построить из пепла.


Он просто хотел свободы. Для обоих.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Суббота, 23 февраля 15:08:22)

+1

2

Подгнившие местами половицы натужно скрипят, сопровождая каждый шаг Йегера, нестройным хором исполняя поминальную песню прошлому, впечатавшегося в память раскаленным добела металлическим слепком-клеймом. Бледные солнечные лучи, те из них, которым хватило сил пробиться сквозь затянувшую оконную раму мутную пелену, едва ощутимо разгоняли царивший внутри полумрак, превращая толстые слои пыли в грязно-серые сугробы, а обшарпанные стены и неровный потолок - в плохо подогнанные друг к другу ледяные плиты. Наблюдай хоть кто-нибудь со стороны за тем, что происходит внутри заброшенного домика, он легко принял бы два темных силуэта за призраков. Смешно. И хотя наличие у себя в голове памяти сразу нескольких людей вовсе не исключало вероятность, что где-то в пределах Парадиса действительно существуют дома с приведениями, этих Эрен стал бы воспринимать всерьез в самую последнюю очередь - живые куда как опаснее мертвецов.
У трупов, надо сказать, помимо таких неприятных особенностей, вроде проявляющегося со временем характерного запаха разложения, наличествовала довольно полезная черта, с лихвой перевешивающая все прочие недостатки. Они никого не беспокоили так, как могли при жизни.
Армин. Эрен не слишком-то верил, что ему удалось и впрямь перехитрить старого друга. Скорее уж тот оказался непозволительно доверчив. Надеялся на благоразумие, на веские доводы... слова. Слова - ветер. Он ведь сообразительный малый. Был. Так почему не сделал единственно правильный вывод  еще несколько лет назад, в Стохессе, когда Анни еще не загнала себя в кристальную скорлупу?
Они ведь читали одинаковые книги в детстве.
Если до этого какие-то иллюзии на собственный счет у Йегера и оставались, то теперь и им пришел конец. Он знал на примере Райнера, как изворотлив может быть человеческий разум. С какой готовностью будет подыскивать предлоги и оправдания, чтобы только не называть себя преступником или злодеем, представляясь кем угодно, виртуозно жонглируя рассуждениями об общем благе.
Плевать. Эрен отнюдь не рассчитывал дотянуть до конца пьесы. Как и прочие носители Атакующего.
Кому-то могло прийти в голову, будто последнее убийство не было оправданной необходимостью. Чушь первосортная. Армин - не просто препятствие на пути революции. Его важность для другой стороны заключалась отнюдь не в заключенном внутри него Колоссе. Символ. Для тех, кто продолжал упрямо цепляться за ускользающий идеал, он мог стать олицетворением надежды, тем центром, вокруг которого сплотились бы все, неспособные понять, насколько велика пропасть между людьми на острове и за его пределами.
Насколько гибким может быть инструмент, сентиментально именуемый "моралью".
Он нарушил правила переговоров. Правила. Словно на войне есть место чему-то настолько бессмысленному. Его планы строились на основе того, что и потенциальные противники прекрасно это понимают. И тем не менее... главного из них Эрен переоценил.
До последней секунды оставался риск того, что Армин попытается трансформироваться. Если бы догадки о Бертольде оказались правдой... революция оборвалась, едва начавшись.
Рисковал ли он сейчас?
Микаса прямо тут, за спиной, на расстоянии пары шагов.
Эрен не понимал. И этот факт отчего-то вместо ожидаемого раздражения вызывал у него какую-то обреченную усталость. А ведь так хотелось решить сразу оба важнейших вопроса за один раз. Что-то там про двух зайцев сразу всплывает в памяти. Неважно. По сравнению с никуда не исчезнувшей неопределенностью в отношениях между ним и дорогой сестрицей...
От нее следует избавиться здесь, где все и началось. Неопределенности, само собой.
Он внимательно вглядывается в успевшие стать такими родными черты лица, ненадолго задерживаясь взглядом на шраме. Ладонь между тем неспешно смыкается на холодной поверхности остро заточенного лезвия.
- Давай попробуем еще раз.
Предыдущая проверка так и не дала однозначного результата.
Эрен протягивает ей нож рукоятью вперед.

Отредактировано Eren Yeager (Пятница, 15 февраля 12:49:39)

+2

3

Седые стены молчали. Молчал холодный пол. Молчали тени.
Следовало ожидать услышать робкий шёпот прошлого, крики в страхе мечущихся воспоминаний, свист рассекающего сомнения лезвия. Ничего. Дом замер в бесконечной тишине. Единственной наполняющей мир нотой была короткая, чуть удивлённая «Ми», так неловко сорвавшаяся с губ её друга детства. Палец Смерти словно зажал проклятую клавишу.

Ми…

Это всё, что произнёс Армин, перед тем как потерять взгляд в пустоте.
Она кричала? Плакала? Извинялась? Как же хотелось верить, что с её уст сорвалось хотя бы одно мелкое «мне так жаль». Жаль, что набросилась на тебя. Жаль, что не защитила тебя. Жаль, что даже не попыталась остановить его…
А больше всего жаль, что с той страшной минуты не изменилось ровным счётом ничего. Она не сделала ничего из своего проклятого круга, в который добровольно же себя и заключила. Это было больно и… просто. Просто пересматривать одну и ту же картинку, слышать один и тот же звук, винить во всём безымянную девочку, чьё имя Армин так и не успел назвать. Быть тряпичной куклой, безжизненно тянущейся за нитью хозяина.

Потому что она устала душить себя чёртовым вопросами. Почему позволила? Почему не остановила? Устала заставлять себя ненавидеть его. Он убил Армина. Он убил вашего друга. Устала пытаться искать эфемерные объяснения и оправдания. Он не хотел. Это случайность. Но ещё меньше она желала знать, что будет с ней. Какая разница?
В его руках что-то мелькнуло, и её глаза стрельнули по предмету из привычки, нежели интереса.

Неожиданно, но в этот миг ей как никогда захотелось залиться беззаботным смехом. Это ли безумное чувство охватило Анни, когда мы загнали её в тупик? Это ли ощущал Эрен, когда узнал про Сашу? Забавно... Словно долго-долго читал томную книгу и вдруг на последней странице понял главную шутку. Настоящая Микаса Аккерман умерла в том охотничьем домике. Какая искусная, красивая жестокость Судьбы. Однажды мама рассказывала ей что-то о бесконечном круге жизни. Жизнь, может, и не столь бесконечна, как в её истории, но это несомненно круг.

Слабая улыбка едва успела коснуться губ, когда лезвие, чьё холодное прикосновение она ожидала – хотела – почувствовать, вдруг повернулось к ней тыльной стороной. Зачем…? Очередная игра? Зачем заставлять её снова выбирать и терзать себя? Зачем? Почему нельзя просто с этим покончить? Из нас двоих, Армин, тебе повезло больше.
Она устала от этого жалкого создания под названием Микаса Аккерман. Она её ненавидела. Если бы Эрен просто её убрал. Если бы в тот день он просто дал этой маленькой бесполезной девочке умереть… 

Сражайся.
Словно окатили ледяной водой. Глаза резко перепрыгнули с лезвия на автора, но нет, тот не проронил ни слова. Лишь молча протягивал ей нож.
И тем не менее, голос Прошлого прозвучал в сознании так же ясно и чётко, как если бы обращалось Настоящее. Да и так ли сильно они отличались? Всё та же застывшая в нерешительности девочка, всё тот же подвигающий её схватить лезвие мальчик.

Испуганный взгляд снова опустился на нож. Сражаться, да? За что?
Снова разрушить жизнь безымянного ребёнка, как однажды это сделали с ними Бертольд и Райнер? Или молча смотреть, как другой носитель радостно пожирает её брата по приказу командующей?
Разбегающиеся тропы, ни по одной из которых она не готова идти. Они уже пытались устоять одной ногой на двух брёвнах. И Армин упал… Но он, чёрт возьми, хотя бы сражался...!

Сражайся. В этот момент свечка решимости наконец подхватила огонёк, который, разгораясь, постепенно выжег омерзительный налёт слабости. К чёрту всё. Пусть это невозможно и самоубийство. По крайней мере, в конце этой сказки у Судьбы не дрогнет рука написать «она пыталась, она сражалась».

Микаса Аккерман осторожно оторвала взгляд от холодно ухмыляющегося лезвия. Аккуратней. Глубоко вдохнув и вновь собравшись с мыслями, она подняла лицо на брата. Тише. Позволив губам предательски дрогнуть, девушка протянула руку вперёд. Не слишком решительно, не слишком колеблясь. Маленькая ладонь легла поверх его, так небрежно державшей рукоять оружия. Раз, два, три. К ней присоединилась вторая. Не торопись. И медленно, словно пробираясь сквозь буран, она опустилась на колени и прижала его руку к своему горячему лбу; осторожно, чтобы не порезать никого из них лезвием между их ладонями.

- Прости…
Прости, что перестала доверять и отвернулась. Микаса надеялась, это именно то, что слышал Эрен. Он не сомневался в ней, когда писал письмо из Марлии. Может, не будет сомневаться и сейчас.
- Я хочу попробовать понять.
Чуть-чуть сожаления. Кислинка боли. И ярко-выраженный вкус решимости.
Безупречно. Достаточно, чтобы убедить в своей искренности.
Лишь бы только он поверил в её жалкую игру. Дальше будет проще. Заманить в надёжную сеть, найти командующую, вместе выбить из головы Зика и прочих паразитов…
Тогда, может, оно и получится - удержаться одной ногой на двух гнилых брёвнышках.

+2

4

Было ли у них право выбора изначально?
Эрен не переваривал настолько скользкое и многозначное понятие, как "судьба": слово-паразит, тонкими жгутиками незаметно проникающее в подкорку мозга, прочно впиваясь в сами мысли острыми зазубренными коготками, оплетая холодными спиралями - подогревая призрачную веру в опустошенном ожиданием и уставшем от непрерывной борьбы разуме. Не панацея. Наркотик, за которым в дальнейшем настолько удобно прятать отсутствие воли к принятию самых незначительных решений.
"Ты ведь не считаешь, будто я - твое предназначение?"
Этот вопрос следовало задать много раньше. Как и множество других. Ошибки. Десятки досадных промахов, растущие снежным комом - так много, так самонадеянно-глупо. Законы арифметики человеческих жизней строже любых других, за каждое нарушение неизбежно приходилось платить: только в какой-то момент Йегер перестал испытывать негодование по этому поводу, приняв правила игры - так действительно оказалось проще. Знать цену своим фигурам и играть на победу. Командор Смит, возможно, оценил бы.
Не за что просить прощения. Не у кого. И обвинять можно только самих себя.
Ее ладонь такая мягкая. Взгляд, полный сожаления и с трудом читаемой горько-обреченной тоски, захлестывающей, подобно несущейся в сторону берега черной волне, подгоняемой злорадно подвывающим порывом ветра. Хаос бушует там, вдалеке, поднимаясь от самого дна, где вечно голодная пустота без остатка пожирала все, до чего дотягивались бесчисленные жадные пасти.
Что-то в нем должно было откликнуться на этот немой зов. Подтолкнуть навстречу, пробуждая в памяти их лучшие общие мгновения - согревающе-теплые, по-домашнему уютные, особенные. За рубежом той близости, которая обыкновенно соответствовала понятию отношений брата и сестры: нечто несравнимо прочнее и глубже, сильнее, дороже. Настолько ценное, что подобное требовалось бы оберегать бдительнее, чем проклятую Координату.
Но Эрен ничего не чувствует.
Сам себе изваяние, отлитое из холодной стали, лишенной способности проводить сквозь себя хоть какие-то эмоции. Все лишнее давно отброшено, оставлено сиротливо ютиться посреди пепелища вместе с глупыми детскими мечтами. Там нет времени - прошлое застывает немыми статуями, брошенное без сожаления.
- Пробовать некогда, - собственный голос обманчиво спокоен, как лезвие, которое способно разрезать плоть вместе с костью еще до того, как жертва осознает, что вообще произошло.
У них действительно нет времени. Все должно решиться здесь и сейчас, иначе не было никакого смысла вообще браться за эту затею и жертвовать прочими планами. Пропасть между ними уже не заполнить никакими извинениями и признаниями, сколь бы искренними и чистыми те не сделала многолетняя выдержка, пока он упрямо не замечал, а она покорно принимала такой расклад.
Между бровей застывает легкая морщинка - ровно до тех пор, пока Эрен не отгоняет от себя очередную мысль из разряда "а что если бы". Забавно, занятно, но нет. Не в этот раз. Строить воздушные замки из чудесных иллюзий у него не было как желания, так и права.
Есть только здесь и сейчас. Ей не помочь, даже если бы Йегер чего-то такого по-настоящему захотел.
Алый шарф в полумраке выглядит почти кровавым. Эрен оставляет рукоять в ладони сестры и самыми кончиками пальцев касается ткани - снова ничего - и почти сразу же отпускает. Мельком, вскользь задевает ее волосы - короткие, он сам так давно попросил-приказал ей избавиться от лишней длины - задерживается, вязнет в этих неуловимо и неожиданно растянувшихся секундах, возвращающих в тот день, когда он впервые увидел смущенный трепетный жар на ее щеках.
За считанные мгновения до смерти.
Какая злая и жестокая ирония.

+1

5

Обещание – дурманящая вещь. Оно не обязывает как долг, не ослепляет как вера и не угрожает как клятва. Нет, оно держится на одном доверии. Кто бы подумал в тот далёкий – тогда казалось последний – миг жизни, что это самое обещание в конце концов столь бездарно разобьётся о мраморный взгляд его автора? 

Дурочка, - хихикала Судьба, с издевательским любопытством рассматривая прикрытую тенями гримасу. – Думала, он вдруг вспомнит? Дура, он помнит. Просто ему всё равно. На какую-то безумную секунду Микаса поверила, что на твёрдом лице брата мелькнёт что-то знакомое, может быть обнадёживающее…
И под пронзительный свист разочарования её робкое ожидание полетело в тот же холодный мрамор.
Вот только оно не успело разбиться. Всё: ожидания, отчаяние, надежда, желание, – всё застыло в эфемерном понятии пространства и времени между ними, когда рука Эрена на миг задержалась. Простое мгновение, простой жест – то самое нечто знакомое, за что Микаса надеялась ухватиться.

И она ухватилась. Всё стало предельно просто.

Он поставили её на трап между расходящимися кораблями, и пытаться понять или уравнять весы с моралью и победой на разных чашах ей действительно некогда. С неё просто требуется один шаг, быстрый и решительный. К или от. И у этой сцены есть цель. Стал бы её брат… стал бы Эрен Йегер попусту тратить на неё драгоценные часы, не будь она важной частью чего-то?

… это может оказаться предельно просто.

Осторожно, взор поднимается со слишком тяжёлого ножа на задержавшуюся ладонь. Тот самый затянувшийся порез. Спокойный, глубокий как ночь взгляд падает в таёжные дебри равнодушных глаз. Пальцы, в которых только что покоилась рукоять, аккуратно разматывают шарф, словно сбрасывают путы любящего полоза. Кольцо за кольцом, и заветное полотно лежит на повёрнутых вверх ладонях, повержено и смиренно. Взгляд неподвижен – ночь молча бредёт по тайге, не пытаясь ничего отыскать в её чащобах.
Всё неподвижно.

Кроме левой лодыжки, которая успела подкрасться достаточно близко и одним точным рывком сбить брата с ног.

Пара секунда

Две багровые петли вокруг шеи брата, багровая струйка на его ладони и теперь багровое лезвие – вот и всё, что выдало молниеносные движения Микасы, которая, казалось, оставалась неподвижной все те несколько секунд.
Ещё одно мгновение позволило бы совершить крепкий захват. Следующая секунда бы обернулась петлёй шарфа вокруг челюсти. Ещё одна – вокруг шеи. Раз, два, три… Пять секунд, чтобы обезоружить, придушить и оглушить.

Предельно просто.

Но её цель не победить. Лишь показать.

- Мне не нужен нож. Он нужен тебе. - Простая констатация факта – ровным, тихим голосом. – Понять, что от нас требуется, не так и сложно.
Победа достаётся тому, кто отдаёт всё. То, что и делал Эрен.
То, что не сделала Микаса.
С холодного металла медленно срываются спелые рубины крови, смачно разбиваясь о мысок сапога. Любопытно же работает мир, в котором доверие выражается через кровоточащий порез. Впрочем, ей давно стоило перестать удивляться его извращённостям.
- Сложно понять жертву другом. Или семьёй. – Тяжёлый взгляд устало сползает с алого лезвия и, недолго топчась на шарфе вокруг шеи брата, добирается до когда-то хорошо знакомых глаз. – Раз некогда, то мне и нечего пытаться. 

Аккерман не могла принять предельно просто. Недостаточно. Ей нужно потопить вражеский корабль и уберечь его капитана. Только так. И за билет на это судно она предлагает неказистую правду. Притворно пожимать плечами на осколки недавних событий, раны от которых ещё кровоточат? Бесполезно: Микаса, может, больше и не знает брата, но он всё ещё знает её – и слишком хорошо, чтобы пытаться скормить ему ложь. Она понимает всё – кроме того, что отказывается понимать. И если всего - кроме этого одного -, ему недостаточно, то…
То…
За то стояла последняя точка - не родственной крови, чувству долга или вымышленной силе, а мириадам простых и глупых, мелочных и важных, страшных и печальных, забавных и нелепых мгновений. Жестов. Слов. Мириадам, соткавшим то, что они имели и которые она ни на что бы не променяла, будь то покой, победа или свобода.
И настоящее, реальное осознание, что брат может просто закончить всё, резало больнее всякого поражения.

Нож с глухим звяканьем падает к ногам хозяина.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Вторник, 19 марта 01:52:19)

+1

6

Болезнь серьезнее легкой простуды никогда не пройдет сама собой, если только упрямо делать вид, будто ее не существует. А связь их трио, прошедшая алыми нитями через столько смутных лет, можно было уверенно сравнить с формой очень живучего и опасного вируса, способного уцелеть даже в тех условиях, которые со стороны казались смертельными: Эрен не мог настолько рисковать, в собственных ладонях принося в новый мир нечто подобное - даже тому, кого за глаза и в лицо в свое время называли "суицидальным ублюдком", было понятно, насколько опрометчиво разгуливать по пороховому складу, чиркая спичками о коробок.
Зик укладывался в запас прочности плана. Кто-то скептично настроенный предположил бы, будто рано или поздно один из братьев неизбежно выступит против другого, однако сам Йегер, младший, серьезно сомневался в том, что старший вдруг захочет играть в такого рода драме.
А вот они...
Слишком упрямые, чтобы молча отойти в сторону и хотя бы не мешать. Слишком самоуверенные, чтобы продолжать усложнять жизнь тому, кого легкой рукой подмахнули в список заблуждающихся антагонистов. Интересно, у кого только им довелось всего этого нахвататься?
Губы складываются в подобие мягкой улыбки, хотя боль от приземления спиной прямо на пыльный пол приятной точно не назовешь.
Есть много разных способов уничтожить человека. При этом отнюдь не обязательно перерезать ему горло, разрывать челюстями титана или сворачивать шею до отчетливого хруста позвонков. Нет. Вовсе нет. Убить ту Микасу Аккерман, прежнюю, можно и иным, не столь очевидным, но не менее эффективным путем.
Всего лишь освободить ее.
И новая сделает все сама. Чудом различимый человеческим глазом единственный взмах: воплощение смертоносной грации, с которой она однажды отсекла пальцы-когти Анни, карабкающейся по отвесной стене, - прошлое будет низвергнуто, стерто без следа-напоминания, не оставив внутри него самого ничего, способного в решающий момент заставить руку дрогнуть. Долгая разлука и Ребелио должны были послужить идеальными катализаторами для эксперимента такого рода.
Она не выйдет отсюда прежней.
- Первая разумная мысль за сегодня, - он вполне осознанно копировал интонации Леонхарт. В меру фирменного ледяного пренебрежения, тщательно отмеренная щепотку сарказма от придирчивого экзаменатора, перед которым студентка - типичная беспросветная троечница - неожиданно начала демонстрировать не такие уж поверхностные знания в ранее никак не дающемся ей предмете. Возможно, смысла в таком по-настоящему было не слишком много, однако теория игр требовала от Эрена исполнять именно эту роль, не давая сестрице даже иллюзии шанса задержаться на половине пути и благополучно там же застрять.
Честное слово, раскачивать ее заново до такого состояния у него может и не хватить терпения.
- Надеюсь, дальше меня не ждет душещипательный монолог насчет убийств непричастных и невиновных? - у него никак не получалось повторить фирменное братское движение бровями, поэтому пришлось ограничиться легкой выжидающей полуулыбкой. Райнеру она отчего-то доставляла впечатляющий дискомфорт. Что же до Микасы... едва ли это сработает на ней тем же манером - брешей и слабостей в ее ментальной броне наблюдалось в разы меньше, чем у двуличного во всех смыслах марлийского психопата. Она у него умница. Была когда-то.
А потом они выросли.
То, что хорошо для маленького клочка цивилизации, единственного и последнего оплота человечества в пределах захваченного гигантскими плотоядным тварями мира, никуда не годилось для той реальности, где Парадис был и оставался бельмом на глазу у более чем половины известных и могущественных стран, масштабы которых поражали воображение. Совершенно иной уровень игры и ставок в ней. Время из чего-то далекого и абстрактного превращается в главный ресурс, и тратить его на подробные разъяснения для каждого подбоченившегося упрямца - крайне нерационально. Отсюда следует вполне логичный вопрос: тогда какого черта он, Эрен Йегер, все еще здесь?
Вместе с ней?

+1

7

В одну реку нельзя зайти дважды.
Даже если это знакомая с детства речка, у которой, казалось, известен каждый коварный изгиб и крутой поворот – путешествие по ней никогда не будет одинаковым.

Когда-то Микаса могла схватить нерадивого братца за ухо и невозмутимо тащить его через сонные улицы Шиганшины под возмущенные вопли, злобно марширующие восклицательные знаки и град ругательств. Привести мальчишку к дверям дома, где после трёхминутной лекции в положении «ногам два дюйма до земли» о том, как надо вести себя с матерью, потянуть дальше за всё то же многострадальное ухо к Карле, которой он бессовестно нагрубил ранее утром.
Когда-то она бы схватила братца за тиски и втряхнула бы в его заблудшую головушку понимание всего, что он натворил. Её острый кулачок несомненно бы отыскал задранный, не сомневающейся в своей правоте нос и высказал бы всеми четырьмя костяшками своё мнение.

То было вчера. Сегодня Микаса Аккерман получала лишь мерзкое подобие улыбки с тусклым налётом издёвки и засевшей в уголках насмешкой. Отвратительное выражение, которое так и хотелось выбить из родных черт как пыль из любимого коврика. В не столь далёком, как могло показаться, уголке сознания озлобленное воображение уже вырисовывало удар за ударом по его физиономии, сопровождая каждый именем того, кто не дошёл с ними этот путь до «сегодня». Воображение тыкало его носом в замызганные кровью страницы книжки-мечты Армина, зарывало его в сломанных телах жертв порочного круга, безжалостно топило его в слезах новоиспечённых сирот. Понять цену и заплатить её своей нравственностью – ясно. Но разменяться сотней другой жертв и после так легко и непринуждённо играться этой мыслью с небрежной улыбкой у неё на глазах?

На какой-то миг чувства вырвались из оков самообладания, и левая рука стремительно метнулась к Эрену, намереваясь по старой привычке подтянуть его за воротник, смачно ударить об стенку и трясти-трясти-трясти…! Вовремя спохватившись, логика успела перехватить руку прежде, чем та достигла цели. Сожаление? Это же оно травило душу – осознание, что на месте раскаяния в брате расцветали алые поля циничности. Или то было разочарование, что пустило корень этого ядовитого желания… выбить из него равнодушие?
- Не беспокойся, помню. Я тебе не старшая сестра, чтобы читать лекции. – Нет, она добровольный раб, смиренный агнец на бойне, глупая надоедливая девочка, живущая одним хмелем прошлого – и будь у Эрена вдохновение, он бы наверняка продолжил список. Чёрт. Она намеревалась подать это давнишнее блюдо холодным и пресным. Тем не менее, горошинка горечи ухитрилась закатиться под купол стальной выдержки, и Микаса поспешила закусить остроту зачерствевшей насмешкой. Редкий деликатес для её уст. Глаза описали ленивый круг по старой комнате, задержавшись на небольшом углублении на дальней стене. Более подходящего места, чтобы напомнить об этом, было не отыскать – место, где Микаса Аккерман обзавелась любимым братом, а Эрен Йегер – надёжным оружием. 

До чего же это всё… Голова раскалывалась о тяжёлые мысли и зудящую неизвестность, но ничего нового – Микаса едва ли не благодарила чёртову мигрень. Она отвлекала, позволяла закрывать глаза на открытые раны и устало тащиться вперёд.
Один вопрос, впрочем, бился о стальную клетку хладнокровия сильнее прочих – всё та же неспокойная птичка, что ранее принесла в своём клювике уродливую младшую сестрицу уверенности - сомнение. Сомнение, что всё однозначно и ясно, что всё просто и понятно… Аккерман уже пыталась отыскать ответ на лице главного постановщика вопросительного знака, но вновь и вновь налетала лишь на белую гладь сухого камня. Почему они всё ещё здесь, в этом старом домике приведений? Качнув головой, Микаса протягивает руку брату – как верный меч, что сам ложится в ладонь в мрачный час. И неважно, что меч выскользнет в самый ответственный момент.

- Всё ещё недоволен своим оружием? – Не тот вопрос, что норовил вцепиться в лицо Эрену, но единственный, который она могла себе позволить. Слова легко срываются с уст и ловко уворачиваются от хищного жала правды. В конце концов, иной роли в сей шахматной партии Аккерман ожидать не следовало. Ферзь – вроде и ценная фигура, но ею вполне можно пожертвовать ради шах-мата.

Сейчас как никогда хотелось истрепать края шарфа – вредная привычка, как, впрочем, и забота о брате.

+1

8

Как опрометчиво. Неужели настолько вошла в новый образ, впервые почувствовав тонкий вкус иронии на кончике собственного языка, что напрочь позабыла об элементарной осторожности? Даже парочка перевертышей из Марлии в свое время проявила заметно больше осмотрительности, не желая рисковать и секундой дольше положенного в его, Йегера, присутствии: Микаса же как будто специально предоставляла одну возможность за другой, по какой-то причине игнорируя устоявшийся факт - ее драгоценный брат перестал быть хоть сколько-то разборчивым в средствах. Обыкновенная глупость ли, наивная вера, продолжавшая цепляться за идеализированный образ из прошлого?
Неважно. Она так ничего и не поняла. Продолжала гнуть свою линию с самоуверенностью ученика, старательно вызубрившего заданный материал, но так и не потрудившегося вникнуть в смысл за витиеватыми формулировками. Шаг в сторону от вбитых в память догм - протоптанная тропа резко обрывается, превращаясь в жадно затягивающую трясину без единой точки опоры.
Все еще верила в сказки, хотя в их возрасте давно пора избавиться от детских иллюзий: человек не меняется в силу одной только исключительной причины, избавившись от которой можно легко вернуть все на круги своя. Одурманивающий призрак обратимости любого процесса и слепая убежденность в непререкаемой власти исключительных обстоятельств над обернутым в несколько слоев мягких пеленок "я". Лицемерие настолько глубоко запустило свои корни, что никто, даже сам Эрен, в итоге не сумел избежать его отравляющего влияния, потакая капризно кривляющимся слабостям. Сколько оправданий одно нелепее другого он подыскивал для троицы лицемерных ублюдков из-за моря? Нарочно скармливал их все менее уверенно сопротивляющейся бдительности, создавая новые и новые эфемерные поводы придержать развязку?
Понадобилось заплатить несправедливо высокую цену, чтобы вырвать с кровью и мясом этого паразита из собственной груди. А теперь, когда он предлагает ей миновать большую часть болезненных стадий, от отрицания до принятия, она брезгливо отворачивается, продолжая надменным менторским тоном твердить о пользе отказа от свободы ради мнимых комфорта и безопасности в плену у давящих объятий живых цепей самообмана.
Мое оружие?
В глубине зрачков успевает полыхнуть презрением и откровенным непониманием. Мелькает и гаснет, растворяясь у безмятежно-ровной глади холодного понимания: она ведь на самом деле считает, что так будет лучше для них обоих - оказывает ему любезную услугу, уверенная в полезности и неотвратимости подобного исхода. Раздражение задает свой вопрос недовольным тоном, вполне искренне пытаясь понять, насколько оправданна вся эта возня - Эрен отмахивается лениво и небрежно, занятый безмолвным созерцанием того, как последний небезразличный ему человек обнажает перед ним свою душу с доверием, совершенно не вписывающимися в ситуацию и образ спокойствием на утонченном лице и нотками хищного высокомерия в серых глазах.
- Да.
Хоть сколько-то по-хорошему не получится. Значит, придется опробовать менее приятные способы.
Протянутую ладонь в тиски пальцев. На себя и вбок, выворачивая, не давая ни секунды на ответные действия. Ровно два гулких удара сердца, чтобы выскользнуть и без какого-либо пиетета вжать любезную сестрицу щекой и грудью в пол. Коленом давит меж лопаток, а так кстати оставленный в его распоряжении шарф оборачивается мертвой петлей вокруг беззащитной шеи - Эрен выпускает чужое запястье и с силой затягивает узел с двух концов, отсчитывая про себя секунду вслед за другой. И даже после того, как сопротивление внизу затихает, выдерживает еще немного просто для перестраховки. Только после этого позволяет алой ткани выскользнуть из хватки, освобождая передавленную шею. Под подушечками пальцев слабые удары жилки о бархатистую кожу - пульс все-таки есть, чудесно.
Расслабляться, впрочем, явно не стоило. Как и допускать ту же ошибку.
Куртку с фальшивыми крыльями свободы с плеч долой. Заклепки-замки на талии тихо щелкают, ослабляя перевязь, рывок - ремень сам прыгает в ладонь и тут же оборачивается тугим слоем вокруг заведенных за спину сестриных рук. Возможно, крепче и больнее, чем требовалось по-настоящему, но с Аккерманами кто мог быть уверен? 
И лишь теперь можно немного выдохнуть.
Безучастный взгляд лениво скользит, как будто заново изучая знакомую фигуру. Где-то на задворках неуверенно мнется с ноги на ногу робкое сожаление, быстро, впрочем, отсеченное решительными движениями ледяного скальпеля далеко не справедливой, но все-таки необходимости. Кроме того...
Расправа с оставшимися ремешками с помощью ножа не занимает много времени. Высокие сапоги аккуратно отставлены в сторону. Она перед ним - вся в белом, бледная, будто призрак. Только чуть ощутимое прикосновение к медленно вздымающейся груди и проходящее к костяшкам пальцем сердцебиение указывает, что эта Микаса все еще жива. Пока что.
Призраки не научены существовать в материальном.

+1

9

Судорожно хватающиеся за тугую ткань вокруг горла пальцы. Застывший на губах немой крик. Жёсткость и холод пола, грубый поцелуй половиц, веющий ледяными напоминаниями того далёкого дня. Вой испуганного сердца.
И всё это не имеет значения. На сознание набегает скалящаяся безысходностью чёрная волна, и на её пенящемся болью гребне несётся новый палач, коему предательство услужливо заточило топор и сплело венок из терна разочарования. Бежать – скрыться от ухмыляющегося лезвия в тепле воспоминаний, под бронзовым щитом слепой веры с вычурным гербом надежды.  Непонимание, неизвестность, сомнения – они чутко следует за ней в темноте, легко отыскивая укромные уголки прошлого и свирепо расправляясь с каждым из них.

В этом море без света и красок, где соль сожаления жжёт даже старые шрамы и душа захлёбывается отчаянием, Аккерман тихо неслась ко дну, позволяла горькой воде происходящего разъедать мысли. Где она оступилась…? Где ступила не на тот камушек, утянувший в эту пучину? Удар – здесь её настигает неожиданное осознание, нависает над безвольным тельцем электрическим шаром, несущем столько же ясности и света, сколько мучительной боли от прикосновения. Она тянется к нему, позволяя смертельному току правды промчаться по венам.

Ни единого шанса – изначально, с той самой секунды, что она перешла порог этого проклятого домика. Просчёт, ошибка, что проросли из зёрен наивности и ядовитого доверия. Брат… Эрен Йегер не нуждался в молчаливом последователе или послушном рабе. Бескомпромиссное понимание, незыблемая вера – вот они, билеты к его доверию, и у Микасы никогда бы не нашлось для брата достаточно золотого вранья, чтобы за них заплатить.

Ни единого шанса, который она была бы готова схватить. Забавные мысли проплывают мимо, когда распластался на дне жизни и равнодушно ждёшь, чтобы толща воды и соли прошлого наконец раздавила настоящее и будущее. Несмотря на столь печальный финал, сожаление не спешит явиться на сцену с монологом о том, кто мог бы сейчас быть на её месте с удушающей петлёй шарфа вокруг шеи, не будь она любящей дурочкой. Ни единого шанса… И тем не менее, Эрен Йегер протянул ей руку с возможностью. Жест – приглашение, - которое не получили остальные товарищи. Большее, на что она могла рассчитывать после хладнокровного убийства их друга. До чего же забавно… немного жалко, но отчего-то не особо горько, что даже сейчас, когда его руки медленно вытягивают из неё жизнь алым символом их прошлого, Микаса Аккерман всё равно хочет улыбнуться. Столь малый жест, отрицающий абсолютное равнодушие – столь малая крошка, за которую девочка жадно хваталась в темноте...

Но вместо обещанной лирикой блаженной лёгкости и покоя после мрака, тело лишь наполнялось свинцом, запястья и шея горели ссадинами, в голове оглушительно звенели осколки воображения и реальности. Дежавю… те же сырые запахи, те же половицы. Тот же тусклый свет, мнущийся на едва приподнявшихся веках. Только другой силуэт. Старый актёр, но с другой ролью. Секунды или минуты – часовые стрелки обманчивы в эти мгновения, - но пелена постепенно сходила со взгляда, наполняя окружающий мир более глубокими и не менее холодными тонами. И первой же в проясняющееся сознание на горбатом коне вопросительного знака ворвалось замешательство. Почему…? Глаза медленно проследовали по тянущейся от неё багровой дорожке к знакомой руке с заклятым ножом. Чего ждать?

Холод незаметно проскальзывает сквозь тонкую ткань и пробирается до ноющих костей, но Микаса едва ли обращает внимание на чуть дрожащие губы и леденеющий ноги. Все силы и мысли брошены на достижение одной цели – отыскать некогда родную лесную чащу и забуриться в неё за ответом. Морщась, получается слегка повернуть голову и доползти по руке усталыми глазами до искомой ледяной пустоши его лица. Тщетны попытки войти в зимнюю тайгу, и всё же угольки робко скользят по колючим елям, надеясь отыскать просвет в густом пологе.

- П-почему…? – каждый звук прокатывается как по наждачной бумаге, глухой вопрос вырывается с хрипом из измученного горла и тихо повисает в прохладном воздухе. И это короткое слово вовсе не бросало укоризненных взглядов на связанные руки или на пёструю ленту воспоминаний, что совсем недавно безжалостно преграждала путь кислороду. Нет, «почему» цеплялось за её всё ещё бьющееся сердце. Почему наконец не отправить её, не принявшую правила игры, по той же дорожке, что и Армина? 

Где-то в глубине души всё ещё обитал этот маленький пуганый зверёк надежды… и замешательство настоящего вдруг заставило его высунуть мордочку и прилечь мягкими лапками на сердце. Доверчивый, жаждущий ласки и готовый поверить в любую сахарную небылицу. Он с трепетом ждал объяснений - надеялся хотя бы на одно… на одно светлое пятно, - пока Микаса Аккерман молча лежала у подножья неприступной горы, уповая на крошечный лучик солнца, что, ей показалось, вдруг выглянул из-за ледяной шапки.

+1

10

Царство бледно-серого расправляет удушающие сети, погружая бесхарактерно не сопротивляющийся мир к кромке пустоты за толщей непроницаемо-равнодушной толщи бесконечного уныния. Укутывает удушающим шарфом, растворяет в гнетущей меланхолии редкие лучики затухающего в преддверии грозы света, робко проникающего сквозь заколоченные досками окна. Поднятая короткой схваткой на полусгнивших половицах пыль кружит рваными облаками под потолком, стелется над полом и стремительно взмывает обратно, подхваченная бесцеремонными объятиями расшалившегося сквозняка: снаружи под негромкий еще аккомпанемент накрапывающего дождя стремительный ветер первый раз пробует на прочность крепость многострадального домика, выискивая любую щель, чтобы протиснуться внутрь и самолично удостовериться в происходящем, а потом во всех подробностях доложить надменно скрывшемуся за пеленой облаков небу.
Эрен, впрочем, и не думает поддаваться настолько дешевым провокациям. Пусть слепой ливень без жалости к себе штурмует местами просевшую крышу, пусть раздосадованный вой разбивается об испуганно подрагивающую на прогнивших петлях дверь - на застывшем с мягкой полуулыбкой лице не дрогнет ни одна мышца, равно как изнутри не отзовется никакая из тех эмоций, пробудить которые следовало столь эмоциональному выпаду разгневанной откровенным пренебрежением природы. Только в самой глубине утонувших в темно-зеленом зрачков на миг отражается милостивое снисхождение, тут же скрывающееся под шум оскорбленно разорвавшего пропитанный озоном воздух удар грома.
Она последовала за ним, пребывая в абсолютной уверенности в правильности, необходимости и неординарности собственного решения - первого свободного волеизъявления, обоснованного кристально искренностью яркого желания. За которым на деле не стояло ничто иное, как пустая фикция, выдаваемая уставшим от беспрерывной и безнадежной борьбы разумом за чистую монету, тем самым окончательно обесценивая успевший слиться с безвкусной рутиной по-детски самоотверженный порыв - защитить, закрыть собой, вновь принимая тяжесть удара на себя.
Нет никакой нужды спрашивать. По собственной инициативе единожды обесценившееся и продолжающее упрямо следовать по тропе вдоль пропасти с завязанными глазами, приманенное вкрадчивым шепотком обещанного блага, обречено на падение.
Почему?
Пара аккуратных надрезов, короткий треск рвущейся ткани. Рукав отделяется от куртки, отправляющейся куда-то за плечо, - поднимать новую волну едва улегшейся пыли. Пальцы сжимают подбородок все еще хранящей веру в возвращение старого любимого братца Аккерман, задерживаются на несколько ударов сердца у лба, поправляя короткую челку и плавно скользят к бледной волоске памятного шрама.
Улыбка покидает лицо.
Легким толчком перевернуть на живот: едва пришедшая в себя сестрица так легка и податлива, что кажется, будто в твоем распоряжении оказалась настоящая живая кукла. Кусок плотной ткани оборачивается вокруг глаз и медленно стягивается на затылке - не чета тем торопливо-резким движениям, которыми пеленал запястья минутой ранее. Остается лишь финальный штрих.
Неужели тебе нравится слушать такое?
- Потому что я тебя ненавижу, - так шипела бы змея, имей та хоть малейшее представление о неподдельной ласке и заботе.
Он мог бы закончить быстро. Хватит короткого движения лезвием от уха до уха.
...или выжечь, выскоблить ее до такой степени, чтобы в вяло сопротивляющейся оболочке не осталось ничего, напоминавшего о прежней Микасе Аккерман. Чтобы из пепла, обильно сдобренного болью, слезами и кровью, взросла новая - по-настоящему свободная от пустышек-иллюзий, не скалькированная из случайного сочетания однобоких эмоций и мечтаний, но способная действовать исключительно по своему эгоистичному стремлению - и доказать как бьющемуся в бессильной ярости небу, так и самому Эрену обоснованность того приговора, который был вынесен их общему прошлому.
Оказавшийся в ладони воротник рывком оттягивается вниз и назад. Йегеру плевать, если сестрице вдруг снова станет трудно дышать. Тиски пальцев сдавливают челюсть, пока глаза подыскивают подходящее место, а мысли соударяются в коротком клинче.
Он не просто кусает - вгрызается в загривок, почти сразу ощущая на кончике языка легкий металлически-солоноватый привкус выступившей из пока еще неглубоких ранок крови. Пропускает через себя так, словно бы это было изысканное вино из подвалов под королевским дворцом. Зверь внутри чутко принюхивается и торжествующе скалится, подбираясь перед тем, как решетка клетки съедет в сторону, выпуская его на волю.

+1

11

Неизвестность – лучшее оружие из арсенала страха. Облачённая в чёрный бархат темноты и мягкость тишины, она обхватывает жертву любящими лапами, поглаживает горло смертоносными когтями и остужает кровь тихим ледяным дыханием. Никто не смеет бросать ей вызов, кроме одного слепого врага. Доверия.

И Аккерман видит, как тень её единственного сейчас союзника робко скрывается за углом мягкой и любимой улыбки брата. Чувствует волшебный танец веры по измученному сердцу, когда тёплые пальцы гарцуют под нелепым водопадом спутанных волос в безмолвном и добродушном упрёке из прошлого Глупышка, длинные волосы будут только мешаться. Когда они в таком ненавязчивом напоминании касаются того страшного дня ненамеренной попытки её убийства – мелочь, которую Микаса никогда не воспринимала, выпускала из крепкой хватки внимания как надоедливую муху над ухом. В отличие от Эрена. Он помнил, он не отпускал этот незначительный момент из вьющейся пёстрой лентой сукна вокруг её шеи истории.
Облегчение, пьянящий хмель, что бросает напряжённое сознание в перины долгожданного покоя. На коротком поводке веры и простой сестринской любви без условий, она терпеливо ожидает его ответа, молча позволяет ему обвязать жёсткую ткань рукава вокруг глаз – не ведая причины, но и не нуждаясь в ней. Не сопротивлялась, когда ледяной пол обжёг своей грубостью тело. Она никогда не требовала ответного доверия или заботы, ей достаточно элементарного принятия – и если Эрен готов впустить её в свой мир только по правилам предосторожности, ей всё равно. Пускай следит за каждым шагом, пусть записывает и запоминает каждый несвоевременный чих и оставляет за повязкой все революционно важные секреты. Аккерман переживёт его подозрения с той же лёгкостью вкуса мышьяка, как и его многолетнее равнодушие, обыкновенное пренебрежение или безмолвный уход на год.

Ливень в бессильной злобе метался за шаткими стенами их начала, рычал громом и скалился молниями, словно требуя душераздирающего финала пьесы. Микаса только слабо улыбнулась, вторя лику брата, теперь оставшегося по ту сторону повязки, надеясь, что он видит её молчаливое согласие и безоговорочную преданность. Не ради плана, с небрежными набросками которого она следовала сюда, не ради каких-то идей. Только ради него…

Ненавижу. Всегда ненавидел.

Небо за окном разрывается в триумфальном рёве.

Тишина. Беспомощная, безликая тишина. Даже она, кажется, жалеет безропотную дурочку и накрывает изнеможённое тело совершенным окоченением. В порыве немереной щедрости позволяет проигнорировать очередной выпад боли в шее и почти сочувственно перекрывает физическую боль пламенеющей агонией в душе. Или…? Душа рыпается, жалобно дёргает лапкой под натиском заливающегося острым злорадством предательства. За что…? За что она заслужила эту ненависть? Так ли противны эти семенящие следом щенки по кличке Верность и Забота? Почему он не видит, что их направляет не бескомпромиссный поводок мнимой аккермановской связи, а бесконечная лента прошлого, сотканная из ниточек самого разного окраса? Серых и ярких, хрупких и прочных, пёстрых и блёклых…

Слепящая боль в загривке едва ли может сравниться со всепожирающем пламени внутри. Из глаз вырываются предательские слёзы, ибо тело не в силах справляться с этой разрывающей агонией. Горит, вопит, ноет. Захлёбывается в немой муке, но молчит. Ни единого звука. Всё та же издевательская тишина. В какой-то момент древний инстинкт самосохранения и огненный ген Аккерманов берёт вверх. Самый юный представитель семейства рвётся вперёд, почти не чувствует ожога упрямой ткани на горле, так же настойчиво игнорирует всю тяжесть и тянется к свободе.

Очередной оскал бури. Природа упивается зрелищем сквозь пыльное окно под звук рвущейся рубашки и в панике разлетающихся пуговиц. Потомок этой семьи никогда бы не допустил подобной ситуации: беззащитность, безысходность, поражение – незнакомые Аккерманам слова. Всего лишь один миг – ощутимый и осязаемый, выкраденный у неостановимого времени. Миг, который невозможно не заметить: на секунду сдавшееся тело неожиданно извивается загнанной в угол коброй и улавливает заветную точку равновесия. Дальше всё просто.
Было бы.

Захватить центр тяжести, положиться на чистую силу ножных мышц, извернуться. Для аккермановской крови бой без глаз и рук не более чем учебная тренировка повышенной сложности – испытание, которое Микаса Аккерман проходила с отличием и не единожды. Оглушить, нащупать нож, сбежать. Как по книжке. Легко.
И сей момент вылетает из её рук как пойманная синяя птица из силков одержимого охотника. Отпуская свой единственный шанс на побег, Микаса смиренно опускает голову перед братом, которого в кратковременном порыве самозащиты она успела самую малость оттолкнуть. Без движущей силы адреналина движения скованны и неловки. Тем не менее она умудряется подняться на колени – плечи сгорблены и виновато опущены вместе с лицом, кровь торопливо бежит вниз под свисающую с них клочьями рубашку.

- За что бы то ни было… Не сдерживайся.

Выместить всю ненависть и злобу – пожалуйста. Отомстить, отыграться, доказать – пожалуйста. Если он винит её, ненавидит за слабость, безрассудное следование и нерешительность, за все годы надоедливой опеки, уязвления гордости и преуспевания во всём – пожалуйста. Пожалуйста. Она не собиралась бежать от этой битвы – этому её научил он сам.
Где-то в предвкушении облизнулись молнии, но Аккерман наивно и упрямо не отступала – на самом краю оборванного и окроплённого кровью шарфа призрак прошлого продолжал судорожно удерживать потасканное и замученное слепое доверие.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Среда, 20 февраля 00:08:48)

+1

12

Промелькнувший в глубине чуть расширившихся в предвкушении зрачков огонек интереса отражается на тоненьком ребре подделки-фианита и тут же гаснет, сменяемый приевшимся горько-солоноватым разочарованием, уже не способным опьянить, в каких бы количествах уставший организм не принимал этот напиток. Прохладное любопытство с неуловимым шелестом свивает змеиные кольца вокруг шеи, шипя нарочито насмешливо, хищно и высокомерно, вторя негромкому пока ворчанию медленно просыпающемуся после продолжительной спячки раздражению.
Глупая.
Почти нежно, почти бережно. Подкупающий тон, казалось, способен тронуть даже те из натянутых в глубине души струн, которые вовсе не предназначались для понимания и сочувствия. Разительный контраст между продолжавшим упрямо кутаться в изорванные одежды знакомой с детства суровой невозмутимости телом и мечущимся в жарком смущении перед обнаженными недостатками собственной природы сознанием, продолжавшим следовать по раз выбранному пути вопреки всем предостережениям и опасениям, завораживал, побуждая без долгих раздумий милостиво простить ей столь бесцеремонное  вмешательство в и без того сложный процесс, мягким прикосновением к поникшим плечам привлекая в ласковые объятия. Принять, согреть, успокоить, позволяя улечься всколыхнувшейся было возле судорожно бьющегося сердца панике, гася судорожные вздохи легким поцелуем в место недавнего укуса. Дать привыкнуть: к теплому дыханию возле небольшой ямочки за ухом, к пряному вкусу наивного доверия из глубокой чаши, осушенной несколькими торопливыми и жадными глотками, - и жертва хмелеет, сперва сама не замечая за трепетным отчаянием перед лицом необоримой слабости. Верит и надеется, тратя последние капельки решимости на то, чтобы резкими рывками содрать с себя оставшиеся от гордости лохмотья.
- Ты правда думаешь, что мне требуется твое разрешение?
Откуда вообще взялась эта нелепая вера, будто он вдруг окажется благодарен за с такой помпезностью преподнесенный дар, который и так с самого начала принадлежал исключительно ему? В его безраздельной собственности она находилась как несколько лет назад, так и сейчас, с нотками не сформировавшегося толком вызова вдруг предлагая расплатиться тем, что даже отдаленно не напоминало разменную монету.
- Ты ведь и так моя.
И он присвоит ее без малейших колебаний. Со всеми хранимыми в глубине широко распахнутых серых глаз тайнами. Извлечет наружу и продемонстрирует ей самой во всей красе, пока на смену томлению добровольно отказавшейся от попыток сбежать добычи не придет понимание - сокровенный страх с самого начала был главным желанием. Выглядевший нечеловеческим самоконтроль, скрытый за гонкой только за первым местом, за наилучшим результатом - ничто иное, как провокация, подсознательная потребность, так удачно нашедшая укромную нишу в прохладной тени благородных мотивов.
Зверь внутри чувствует отклик. Слабый пока, каплей ударяющийся о ровную водную гладь, почти сразу же гасящей короткий импульс. Но и этого хватает. Тоненькой ниточки, потянув за которую...
Падающего нужно подтолкнуть.
Упавшая на лицо тень придает улыбке еще большую остроту. Находящееся в его полном распоряжении полуобнаженное тело возбуждало - не было никакого смысла это и дальше скрывать, а понимание, что и именно и с кем ему предстоит сделать, только придавало происходящему нотку иррациональной пикантности. Звенья цепей-ограничений сами лопались с надсадным металлическим перезвоном, пока ладони фрагмент за фрагментом изучали каждый изгиб от талии до шеи, сдавливая, оглаживая, не давая ни секунды покоя. Избавляя их обоих от ненужного и утомительного продолжения лишенного смысла разговора, он сперва до крови прокусывает сестрину губу, а затем делится стальным привкусом с кончика собственного языка, подстегивая ее в жадном и глубоком поцелуе.
Ногти очерчивают неглубокие бороздки от плеч до напряженных лопаток, стягивая многострадальный ворот рубашки еще ниже, пока не зацепляются за плотную ткань повязки. Задерживаются ровно на мгновение, чтобы после резким рывком освободить туго обтянутую грудь из несправедливого плена. Зубы неспешно смыкаются на ореоле успевшего затвердеть соска - Эрен почти слышит, как бешено колотится ее сердце.
Укус. Они как будто сами напрашиваются на то, чтобы им уделили как можно больше внимания. И Йегер не видит ни одной причины для отказа: прихватывает губами, зажимает между пальцев, снова и снова пробует на вкус, увлекаясь настолько, что совершенно забывает об их хозяйке. И хотя знает, что торопиться решительно некуда и незачем, чувствует себя добравшимся наконец до прохладного оазиса после казавшейся бесконечной дороги по жаркой пустыне путником. Все остальное утрачивает значение.
Особенно, ее мнение.

+1

13

Слишком близко. Не так пугало бы острое лезвие у горла в его руках, чем этот… поцелуй? Прерывистое дыхание прижатой к земле лани под скалящейся пастью волка. Что-то не так… В панике метавшиеся в сознании мысли галдели наперебой, тщетно пытаясь вразумить раненую добычу о её месте в игре «кошки-мышки». Его губы… тёплые… нежные… Не так. Они не должны ласкать то, что меньше минуты назад так остервенело рвали… не должны мягко жалеть никчёмный объект ненависти… Благоразумие верхом на обезумевшем трепете кричит и о более очевидных и подозрительных изменениях в погоде, предвещающих неминуемый жестокий шторм после обманчивого затишья. Эрен. Её брат, тот самый, что когда-то игриво лохматил ей волосы, подбадривал кулачком в бок и сурово отчитывал за всякие попытки запутаться в сетях отчаяния, теперь утешал – прикасался – совсем иначе. Так, как боялось рисовать воображение, как не решались представлять самые сокровенные желания и даже не смели трогать отчаянные мечты. Так, как не позволял ни один внутренний и негласный закон. И как это всегда бывает согласно другому закону – настырной и эгоистичной, извращённой человеческой природы – так, как больше всего хотелось. Неестественно. Обманчиво. Но как оголодавшая собака она бросалась на любую – самую обглоданную и чёрствую – косточку, брошенную надменной рукой хозяина. Вгрызалась, наслаждалась отбросами самого незавидного внимания. До чего же отвратительно жалко… Ненавистно, тошно. Может, Эрен и прав… Может, она действительно просто охотно тащится за невидимым поводком самообмана и одержимости, теша себя приторными баснями о заботе и бескорыстной любви… семейной. Или…? Его тёплое как летний бриз дыхание не несёт сожаления или извинения – элементарное и ясное как июльский знойный полдень издевательство и насмешка. Охотно горит под изнывающими лучами, тает последней росинкой морозного утра, что впервые познакомилась с губительным жаром Солнца.

Разрешение...? Нет. Никогда не требовалось, она никогда и не требовала. Всегда, с первой ночи, когда вокруг шеи обвился радетельный алый змей принятия и обещания, без условий и договорённостей… ему можно было всё. Микаса Аккерман действительно принадлежала Эрену Йегеру. Её жизнь, душа и тело – всё.
Бесполезные попытки биться и что-то доказать.
С холодящим кровь равнодушием он убивает друг детства. Она продолжает брести за ним с поджатым хвостом по кропотливо выложенной тропке лже-логичных предлогов.
С разящей прямолинейностью он опрокидывает бокал вины за смерть невинных детей. Она всё пробирается сквозь буран непростительных грехов.
С жестокой правдой он рвёт, бессовестно пятнает и извращает единственную для неё красоту в этом замшелом мире. И она рада каждому штриху.

Не видит и не ожидает внезапной атаки на губы, тихо и глухо всхлипывает от резкой боли, расцветающей на языке металлической розой. Первый… Не так. Неправильно. Но это он… Не шевелится, только покорно впускает агрессивный язык, слабо и нелепо раскрывая рот и поворачивая голову, позволяя брату проникнуть глубже, достать все уголки, пробовать и поглощать. Первый. Первый поцелуй должен выглядеть иначе, должен быть наполнен чем-то иным – не пустым обжигающим вожделением к удобной податливой кукле в руках. Но она путешественник у долгожданной лужи грязной водицы – она черпает из неё всё. И наслаждение, и радость – вопреки хрустящему на душе презрению. Страх и трепет. Они лишь гонят под его жёсткими нещадными ладонями ощущения вниз, к дрожащему и пылающему очагу постыдного желания. Распыляют. Страх, потому что это настоящий конец той красоте, что была. И той, что могла быть. Трепет, потому что на этот безумный миг её жизни в буквальной и фигуральной темноте страсть одержала неоспоримую и лёгкую победу над всем: опалила меха гордости, заглушила голос разума, плюнула в глаза нравственности.

И брат только помогает. Покореженная гордость трещит вместе с последней охраняющей чувство собственного достоинства тканью под его совсем не ласковым рывком. И он упивается её унижением, слабостью… словно тыкает мордой в кислое месиво правды. Слабостью, когда вместо яростного крика с уст срывается одно жалкое имя. – Э-эрен… - Тихое, хриплое… умоляющее, но вовсе не о том, чего требовала ситуация от знающего себе цену человека. Почему… почему было просто не покончить с этим? Насколько надо её ненавидеть, чтобы с таким упоением втирать соль в кровоточащие прошлым раны искренней любви? Так заботливо травить стрихнином правды – делая новую смертельную инъекцию в сердце каждым нетерпеливым укусом, каждым лихорадочным движением пальца. Боль глубоко ступала по телу. И предательское наслаждение предано топало по её следам от терзаемых, твёрдых как камень, сосков до дрожащих ног - ниже и ниже…

Не замечает, как из-под повязки на глазах начинают пробираться одинокие солёные гроздья. Сожаление? Бессилие? Отчаяние? Отвращение? Беспорядок чувств, которые нещадно из неё выдавливает он… Желаний.

- Я знаю...

Не хочет хотеть. Но поводок натянут – правда из свинцовой чаши безжалостно влита в горло. Пиршество брата и сладостные страдания наконец прерываются. Мелкая дрожь носится по ватному телу взволнованной лисицей, неумышленно топча последние сорванные ветрилом вероломного вожделения листья гордости. Судорожный вдох. Миг покоя в кромешной темноте.

Молча укладывает мокрую щёку с продолжающими медленно сбегать по ней крупицами соли на жёсткий пол, прижимаясь влажной и возбуждённой грудью к старой древесине, сгибая ещё больше дрожащие ноги в коленях и с трудом приподнимая нижнюю часть корпуса напряжёнными как перед поркой у провинившегося ребёнка ягодицами вверх. Словно в подобии жалкого подчиняющегося поклона.

Микаса Аккерман могла сражаться. Всегда сражалась. Но она чуть было не забыла одну оговорку.
Только не против него.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Среда, 6 марта 15:47:49)

0

14

Прошлое упрямо отказывается отпускать. С отчаянием тонущего скребет по скользим плитам этики и морали сточенными в бесплодных попытках кончиками ногтей, жалобно подвывая обиженной дворнягой, получившей под изъеденный блохами бок смачно-брезгливый пинок. Не отступает, только раздражает - с уверенностью в своей абсолютной неприкасаемости и безнаказанности маленького ребенка продолжает швыряться мелкими камешками-упреками в устало хмурящегося взрослого, надоедая хуже зависнувшего где-то под темным потолком комара, не дающего спокойно сомкнуть глаза посреди прохладной летней ночи.
Не в пример деликатно покашливает рядом проснувшийся вдруг интерес: чем бы все могло обернуться, сумей Эрен распознать далеко не такую однозначную, как казалось столько лет, природу их отношений? Существовал ли такой катализатор, с помощью которого удалось бы вывести сестрицу на чистую воду гораздо раньше и меньшей ценой? О, разумеется. Мир с самого начала преисполнен возможностями, не его вина в том, насколько мизерно число тех, у кого хватает решимости протянуть руку за любым из маячащих перед носом спелых плодов.
Не сумел бы. Не понял, даже если бы разжевали и в рот вложили. Вспоминая того себя, всерьез верившего в заинтересованность всех обитателей Стен в успехах отправляемых навстречу смертельной неизвестности экспедиций Разведки... смешно. Неоткуда взяться пониманию в разы более глубокому, сложному и отчасти хрупкому: ведь тот Эрен непременно попытался бы сперва распутать тугой узел вместо того, чтобы последовать примеру будущего себя и без лишних ухищрений чиркануть лезвием по ниткам. Да и есть ли разница? Теперь?
В конце концов, изначально его интересовал иной вопрос.
Вслушиваясь в участившееся дыхание, в гулкое сердцебиение и дрожащие нотки утратившего прежний надменный лоск голоса, Йегер готов был признать, что положил бы ради этого куда больше одной жизни - бесценная возможность наблюдать за тем, как одна из сильнейших среди всех известных ему людей планомерно уничтожает саму себя, под завязку накачивая сознание отучающим жить и рационально мыслить наркотиком. Границы стираются, чувства блекнут, принципы сливаются с безликим серым пятном-кляксой того, что осталось от неприступной гордости и воинственного благородства, оставляя одну безвольную оболочку, насквозь пропитанную ядом благих намерений. Но этого мало. Все еще недостаточно, чтобы подобраться к сокровенному: повторить еще раз трюк больше чем десятилетней давности, извлекая из своей единственной Аккерман скрываемую глубоко в тени суть - вытащить на свет самые темные чувства, рожденные из звериных инстинктов. Увидеть, на что способна не пресловутая связь, а распластанная на пыльном полу девчонка, зовущая, просящая, так легко смирившаяся.
Кто же на самом деле все это время навязывал другому свою волю?
И протест растерянно смолкает. Улыбка же становится не в пример добрее.
А ведь от такой картины глаз не оторвать. Тот, кто впервые ввел в общевойсковую форму в качестве обязательного элемента валяющийся сейчас где-то в сторонке широкий коричневый пояс, отлично понимал, сколькими проблемами обернется несение службы, если тылы женской половины оставить без надлежащего прикрытия. Только вида плотно обтянутой непроницаемо-белой тканью брюк задницы хватило, чтобы в паху заныло от вожделения: пальцы смыкаются на упругой ягодице, сжимая почти бережно - не хотелось из-за банальной спешки испортить первое и наиболее важное впечатление.
Становится немного обидно. Ведь некоторыми тренировками с Леонхарт удалось бы пожертвовать ради такого без особого ущерба для общего прогресса. Тихий смешок. Пальцы между делом аккуратно спускаются вниз, к внутренней стороне бедер, словно невзначай задевая-проверяя главный очаг возбуждения, пробегаясь самыми кончиками от пуговицы вдоль ширинки. Сойдет для начала.
Ободряющий шлепок под куполом тишины выходит неожиданно звонким.
Эрен дает ей немного остыть. Все-таки изначально в планах не было пункта доставить подтвердившей уже не одно и не два подозрений из списка сестрице удовольствие. Поэтому лично для себя Йегер не рассмотрел ничего особенного или противоестественного в последовавших действиях: усилием воли оторвавшись от детального изучения заманчиво подставленных ягодиц, поудобнее устроиться на коленях спереди, тихонько поправив выбившуюся из-за сестриного уха короткую прядку и в следующую секунду дернуть за волосы на затылке, словно нашкодившего котенка, удерживая так, чтобы соски едва задевали половицы. А самому тем временем медленно, позволяя осознанию проникнуть за возможно еще не спавшую окончательно пелену, завершить возню с собственными брюками, чуть не ударив выскочившей из несправедливо долгого плена головкой по любопытному аккермановскому носу.
Освободившейся ладони тут же находится иное применение. Чужую шею Эрен сжимает до чуть слышимого хруста, тянет за волосы еще выше, сам подаваясь вперед, пока вокруг томящегося в предвкушении члена сперва не смыкаются искусанные в кровь губы, а последовавший резкий толчок бедрами не направляет каменно-твердый стержень поглубже в глотку, сопровождаемый довольным шипящим выдохом.

+1

15

Так, должно быть, чувствует себя выставленный на ярмарке зверёк с цепочкой на шее – в центре неразделимого внимания улыбчивого укротителя, что с чванной нерасторопностью описывает круги и решает, кнутом или пряником преподнести следующий урок. И приручённая тварь изнемогает в неведении, невольно напрягаясь всякий раз, когда половицы издают предостерегающий скрип под знакомой поступью размеренных шагов. Не зная, ожидать удара или ласки. Вздрагивает от почти ласкающей руки на поджавшейся ягодице, ибо уже готова к подвоху – понимает, что его нежность шита бумажными нитями, которые лопнут в любой миг и обернутся жестокой плетью. Совершенно неуместная благодарность избитого и брошенного щенка, которого по прихоти скуки захотели почесать за ушком, а он только тянется, охотно принимая единственную открытую ему форму любви. Подставляется под ладонь, так никчёмно умоляя продлить эту иллюзию заботы. И Эрен Йегер, кажется, снисходит до ублажения столь мелкого желания, вероятно находя картину с некогда сильнейшим и теперь прижатым собственными чувствами зверьком достаточно забавной. Как ни в чём не бывало, он продолжает томить неизвестностью, пробегает обманчиво мягкими пальчиками ниже по дрожащему телу с любовью холодного лезвия. Резвящаяся за окном буря в однократном порыве снисхождения топит в громогласном хохоте скатившийся с искусанных уст жалкий писк, когда он медленно подбирается к очагу с испуганно бьющимся огоньком. Да. Нет. Да…?

Смахивает с лица вороной локон – почти так, как всегда хотелось. Почти получилось перехитрить совесть дурманом желанного, когда та же рука резко меняет тон и без капли недавней мягкости рвёт, оттягивает голову назад как старой бестолковой игрушке. Внимание слишком занято стонущим скальпом и ломкой прогнувшейся спины, чтобы задержаться на шуршании перед самым носом, хотя оно должно было насторожить, подкинуть подсказку в черный омут под якобы благодетельной тканью на глазах.
Очередная усмешка бури - беспристрастного зрителя из-за окна.

Две секунды, чтобы понять. Две секунды, чтобы действительно понять, осознать и донести до усердно кутающегося в перины самообмана сознания, что происходит. Но распустить этот прочный кокон не так просто. И Аккерман сопротивляется жёсткой правде – зарывается глубже в шёлковые пряди выдуманного кошмара. Это не Эрен. Не может быть Эрен. Эрен оставил её маленькой девочкой в этом доме и её забрали, утопили в повседневной боли и пошлости подземного мира. Этим унижением её… кормит не он. Это не её младший брат, кто радостно выдалбливает из неё наслаждение как из безымянной шлюшки на полу безымянного места. Кто невозмутимо насаживает рот на своё горячее возбуждение и продолжает яростно молотить, злорадно игнорируя глухие звуки бестолкового сопротивления. Настолько… унизительно, грязно, дёшево.

Дурочка, - гулким эхом вторит утомлённая и залитая горчащим сиропом утешений и оправданий Правда в потёмках разума. Физическая боль как услужливый палач не позволяет телу расслабиться, а мыслям вернуться к нему. Отвлекает… Пока хватающаяся поудобнее рука в волосах не сбивает затянутую тряпку, а несколько особо резких и лихорадочных движений окончательно не спускают её с одного влажного глаза.

Эрен. Густой сумрак отчаянно пытается прикрыть его безликой маской, и оскал молнии с досадой якобы случайно разбитой чашки забрызгивает белоснежным светом искажённые незнакомыми эмоциями черты. Смачно врезает правду в исполосованное солью личико, и Аккерман давится ей – во всех смыслах, - но он-таки вбил в неё эту предельно простую мораль их басни. Хотелось быть полезной? Радовать? Где-то тихо покачала головой всё та же Ирония, главный постановщик сегодняшней трагикомедии. Разве не забавно, что все сокровенные желания исполняются, только в самом необычном виде? Не ей ли так хотелось доставить брату удовольствие? Изуродованный смысл, искажённые слова. Но вот Микаса Аккерман в этом и преуспела – доказательство похвальной работы жжёт солью горло. Ей остаётся только глотать – своё унижение и его удовлетворение. Но впервые – впервые - за всё это время руки пробуют силу ремней и делают попытку рвануть… потому что такие шутки – чьего бы авторства они ни были, Судьбы или Эрена Йегера – нельзя терпеть. Даже у пресмыкающейся под ногами надменного хозяина шавки больше гордости. Марлийский бордель был бы предпочтительней этого дьявольского домика. Участь Армина была бы предпочтительней этой концовки прошлого. Что угодно. Только больше не бить носом об теперь довольно кивающую Правду, со взглядом подозрительно зелёным и знакомым: Эрен Йегер может делать с ней что угодно. Делает с ней что угодно. Собачка, подстилка, оружие – в какую роль он её не сунет, она, чёрт возьми, будет продолжать тянуться.

Его рука на затылке ослабевает, позволяя на несколько мгновений наслаждению перебить настороженность – или же брат уже и вовсе списал последнее за ненадобностью. К чему осторожничать с куклой? И это тот шанс, который она хватает. Миг, когда удаётся вырваться из хватки и под шипение рвущегося ремня освободить руки. Если бежать – то сейчас. Впрочем, разве Микаса только что не убедилась в тщетности этой затеи? Бессмысленно. Но одну мелкую вещь для своей подбитой гордости и измятого достоинства Аккерман ещё успеет сделать – мелкий плевок, чтобы заткнуть довольную спектаклем Иронию и бросить в стряпню Судьбы свою крошку свободы. Поднявшись на колени, впиться затёкшими ледяными пальцами в плечи и, не теряя ни одной драгоценной секунды кратковременной слабости брата, забрать то, что она заслужила. И так, как заслужила. Торопливей, чем представлялось. Неаккуратно. Судорожно. Но у неё слишком мало времени, чтобы украшать настоящий первый - он же последний - поцелуй книжными сентиментами. Кровь на языке солонит сладость, как и привкус недавнего унижения и издевательства. Но это то, что всё-таки отличает её от безвольной игрушки. То, чего желает сама – без зазрения стыда или совести. То, что должно было быть.

Он может что угодно творить со своей собственностью: ломать, играть, пользоваться. Но свою мизерную плату она забрала.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Четверг, 21 марта 23:31:57)

+1


Вы здесь » FRPG Attack on Titan » Где-то в параллельной Вселенной... » That's where freedom starts