♦ Пост месяца обновлен! Спасибо, Имир <3
♦ Настало время мучить вопросами Кенни Аккермана!
13\03. На форуме обновился дизайн, комментарии и пожелания на будущее можно оставить здесь.
05\03. Подведены итоги конкурса Attack on Winter!
♦ Пожалуйста, не забывайте голосовать за форум в топах (их баннеры отображаются под формой ответа).
ARMIN ARLERT [administrator]
Добро пожаловать на ролевую по аниме «Shingeki no Kyojin» / «Атака титанов»!
— ♦ —

«Посвятив когда-то своё сердце и жизнь спасению человечества, знала ли она, что однажды её оружие будет обращено против отдельной его части?». © Ханджи Зоэ

«Совести не место на поле боя — за последние четыре года шифтер осознал эту прописную истину в полной мере, пытаясь заглушить угрызения своей собственной.». © Райнер Браун

«– Ходят слухи, что если Пиксис заснёт на стене, то он никогда не упадёт – он выше сил гравитации.». © Ханджи Зоэ

«- Это нормально вообще, что мы тут бухаем сразу после типа совещания? - спросил он. - Какой пример мы подаем молодежи?». © Моблит Бернер

«"Теперь нас нельзя назвать хорошими людьми". Так Армин сам однажды сказал, вот только из всех он был самым плохим, и где-то в подкорке мозга бились мотыльком о стекло воспоминания Берта, который тоже ничего этого не хотел, но так было нужно.» © Армин Арлерт

«Страх неизбежно настигает любого. Мелкой дрожью прокатывается по телу, сковывает по рукам и ногам, перехватывает дыхание. Ещё немного, и он накроет с головой. Но на смену этому душащему чувству приходит иное, куда более рациональное – животный инстинкт не быть сожранным. Самый живучий из всех. Он, словно удар хлыста, подстёгивает «жертву». Активизирует внутренние резервы. Прочь! Даже когда, казалось, бежать некуда. Эта команда сама-собой возникает в мозгу. Прочь.» © Ханджи Зоэ

«Голова у Моблита нещадно гудела после выпитого; перед очередной вылазкой грех было не надраться, тем более что у Вайлера был день рождения. А день рождения ответственного за снабжение разведки - мероприятие, обязательное к посещению. Сливочное хлорбское вместо привычного кислого сидра - и сам командор махнет рукой на полуночный шум.» © Моблит Бернер

«Эрен перепутал последнюю спичку с зубочисткой, Хистория перепутала хворост со спальным мешком, Ханджи Зоэ перепутала страшное запрещающее «НЕТ, МАТЬ ВАШУ» с неуверенно-все-позволяющим «ну, может, не надо…». Всякое бывает, природа и не такие чудеса отчебучивает. А уж привыкшая к выходкам брата и прочих любопытных представителей их года обучения Аккерман и подавно не удивляется таким мелочам жизни.» © Микаса Акерман

«Они уже не дети. Идиотская вера, будто в глубине отцовских подвалов вместе с ответами на стоившие стольких жизней вопросы заодно хранится чудесная палочка-выручалока, взмахом которой удастся решить не только нынешние, но и многие будущие проблемы, захлебнулась в луже грязи и крови, беспомощно барахтаясь и отчаянно ловя руками пустоту над смыкающейся грязно-бурой пеленой. Миру не нужны спасители. Миру не нужны герои. Ему требуются те, кто способен мыслить рационально, отбросив тянущие ко дну путы увещеваний вместе с привязанным к ним грузом покрывшейся толстой коррозийной коркой морали.» © Эрен Йегер

«В пабе постепенно поднимается шум, какофония звуков бьёт по ушам, а от обилия посетителей становится душно. Имир не нравится, когда барную стойку окружает сразу больше десяти человек, и все одновременно пытаются что-то заказать, друг друга перекрикивая. Хаос поглощает, нещадно давит на виски, выжимая все соки. Голову будто плющит, давит каким-то невидимым грузом, а ведь это ещё даже не начало выступления. Имир даже боится представлять, как шумно будет здесь через полчаса, когда местные Битлз выйдут на сцену под громогласные вопли десятков фанатеющих девиц. Уже сейчас Имир давится от обилия духов, самых разных, от сладко- сливочных до цветочных. Как будто большая часть присутствующих девушек настолько хотят привлечь внимание любимой группы, что готовы устроить ядерную катастрофу (а судя по запаху, ещё немного и случится взрыв).»

FRPG Attack on Titan

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » FRPG Attack on Titan » Где-то в параллельной Вселенной... » Scary dreams of scarfy nature


Scary dreams of scarfy nature

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://funkyimg.com/i/2QQp9.png

scary dreams

of scarfy nature

Eren Yeager. Mikasa Ackerman.



850 г. Стохес.

Город оправляется после битвы с Леонхарт.

Как и его герой, вновь наслаждающийся реабилитацией в тюремной камере.

А унылые стены, холодный взгляд луны за решёткой и звонкий смех кандалов наводят на философские размышления о смысле жизни.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Пятница, 1 февраля 14:26:41)

+1

2

Камера-клетка выглядит почти привычной. Не вызывает глухого раздражения, как прежде: зверь внутри только сонно ворочается и недовольно ворчит вместо того, чтобы биться о решетку, пытаясь не столько разогнуть, сколько разорвать стальные прутья, без толку кроша зубы и когти. Натянутые до состояния взведенной тетивы арбалета нервы будто разом утратили всякую чувствительность, превратившись в бесформенный комок переплетенных волокон - сердце бьется размерено и тихо, не сравнить с тем бешеным речитативом, глухим гулом отдававшимся в ушах во время погони за Леонхарт.
Те чувства теперь кажутся каким-то надуманными. Иррационально-сильными. Наигранными. Самообладание возвращается с мягкой ленцой, небрежно-брезгливо переступая через кровавые ошметки-воспоминания. Щедро присыпает не успевшие толком затянуться раны солью и пеплом - рубцы на душе глубокие, рваные, их не зашить даже стальными нитями и самой толстой иглой. Но боли нет. Пока нет.
Кто-то очень оптимистично настроенный назвал бы это полноценной ничьей. Кто-то невообразимо самонадеянный и глупый, вроде того Эрена Йегера, который в первый и последний раз вел свой отряд на верную смерть, не озаботившись проведением разведки или составлением хотя бы примерного плана. Все кажется предельно простым и понятным. Ведь главный герой и его верные спутники в книгах никогда не умирают по-настоящему. Быть может, иногда, в угоду сюжету, получают тяжелые раны, однако на этом все и заканчивается - зло еще не повержено, книга не прочитана еще даже наполовину.
Только настоящему врагу наплевать. Он умнее. Хитрее. И у него нет ни единой причины продолжать любезно выжидать, пока ты сам наберешься достаточного опыта - ударит сильно и наверняка. Как Анни. Она ведь тоже считает себя главным героем.
Ради чего? Если у него хватит выдержки, Эрен непременно начнет именно с этого. Прежде, чем выполнить свое обещание и передавить тонкую шею. Сожрать с потрохами, перемалывая с плотоядным хрустом кости зубами титана и слушая, слушая, слушая... Она все-таки умеет чувствовать. Отвратительная неуклюжая лгунья.
А ведь так хотелось поверить.
Насколько веской должна быть твоя причина убивать?
Зверь между ребер чувствует острый укол и неохотно приоткрывает один глаз, сверля тусклой краснотой неровную кладку за решеткой. И отворачивается с отчетливым рыком. Да, так и есть. Еще не время.
Он сделал выбор и едва не потерял все. Снова. Только в этот раз цена ошибки оказалась несоизмеримо выше. Образы из памяти отдают горечью крепкого чая, от которого на первых порах с непривычки челюсть сводило. Как сейчас. Времени прошло ничтожно мало. А сколько осталось? Обидно. Шадис ведь учил их убивать, но так и не объяснил, когда и кем нужно жертвовать, чтобы спасти остальных. Подразумевалось, должно быть, что им самим следовало догадаться, когда наступит тот сакральный "нужный" момент. Где расписанный вплоть до мелочей прайс-лист с четко указанной стоимостью жизни того или другого человека с аккуратной припиской о том, при каких обстоятельствах лучше всего отправить его или ее на верную смерть?
Сможет ли он?
Игра становится сложнее, а его собственный уровень в ней не растет пропорционально. Никто ведь не становится гением или невероятным воином только из-за повышения ставок. Разве что тот случай в охотничьем домике немного выбивается из рамок подобной логики. Микаса...
Полоса света постепенно истончается, превращаясь сперва в узкий и острый луч, а тот становится крохотной точкой, пока окончательно не исчезает, сливаясь с обступившим камеру холодным мраком. Ледяные пальцы мертвой хваткой цепляются за горло, давят игольчато-острыми коготками. Душит, царапает, с жутким смешком обнажая несколько рядов треугольных зубов.
Стук, лязг и звук приближающихся шагов.
Одиночество испуганно-сердито дергается, косясь в глубину коридора. Бросает последний многообещающий взгляд на несостоявшуюся добычу, клацает челюстями возле уха и почти мгновенно истаивает в темноте, сливаясь с потрескавшейся стеной.
Микаса.
Он не двигается, пока сестра приближается с жестяным подносом. Молча следит за привычно обернутым вокруг шеи алым шарфом. Кандалы и цепи замирают, будто змеи, почуявшие приближение беспечной добычи.
Только услышав-заметив, как поднос опускается на стоящую у койки тумбу, Эрен решается оторвать взгляд от шарфа и посмотреть ей в глаза. И то самое, натянутое до предела, рвется-лопается, как по команде, обрываясь с характерным мелодичным треньканьем перерезанной струны: металлический звон, резкий бесконтрольный рывок вперед - чужие плечи в мгновение ока оказываются в жадном плену крепких объятий. Зверь внутри просыпается окончательно, сердито рычит и готов вот-вот броситься грудью на костяные прутья, но вдыхает запах волос и недоуменно-неуверенно затихает, успокаиваясь, затихая.
Микаса.

+1

3

Раз, два, три… Она решительно разбивает тишину тюремных коридоров своими размеренными шагами, то ныряя, то выныривая из лучей закатывающегося за силуэт ленивого города солнца. Бездарного, неблагодарного, глупого города. Жестяной поднос со скромной буханкой хлеба и едва тёплой картофельной похлёбкой жалобно звякает под её сжимающимися в гневе пальцами. Как они смели… Как они смели разевать свои пасти о «невинных жертвах», когда сами, не стесняясь лжи небрежного покроя, стадами отправляли «необходимые жертвы» за стены Розы титанам на пастбище? Как они смели приписывать вину на его счёт? Как…

Несколько секунд пролетает в глухом молчании, пока Аккерман просто стоит у решётки. Смотрит. Его фигура напоминает маленькую забытую на чердаке игрушку, сиротливо ютящуюся на крошечном островке блёклого вечернего света в тюремном мраке. Нелепо обмотанная вокруг головы повязка лишний раз напоминает о кошмарах, что рвали своими ядовитыми коготками полотно реальности и грозились стать явью. Металлические обручи на запястьях заключённого зыркают из сумрака ледяным блеском предательства. Наивные зрители видят предательство лишь в самых очевидных поступках – таких как действия Энни. Волк в овечьей шкуре – лёгкая жертва для ненависти. Но предательство – такое громкое и вычурное слово – куда шире детских сказок. Клеймо предателя таится на теле каждого, кто притворяется в угоду своим планам, кто боится жала правды, кто вешает свинцовое бремя вины на чужие плечи. Военная полиция, правительство, жители Стохеса… бесформенная субстанция предательского вещества с двуличным составом. Леонхарт, по крайней мере, билась за своё дело собственными ручонками. Что, в отличие от остальных предателей, может, и защищало её от желчи презрения, но ни коим образом не огораживало от неугасающего пламени ненависти. Голубоглазая стерва предала всех – другие бы даже драматично сказали «предала человечество». Впрочем, Микаса Аккерман едва ли чувствовала на себе укол измены – так, неприятный укус комара, отдающийся лёгким зудом. Они никогда не были подружками, никогда не делились сокровенными секретами и никогда не болтали по душам. Почти никогда… Но так или иначе, сие «почти» являлось столь давним и незначительным, что никак не могло добавить горечи. Нет, в печь её ненависти летели другие брёвнышки – не предательства их сомнительного перемирия или человечества. Нет. Микаса не считала Энни своим другом. Но она была таковым для Эрена. И, похоже, продолжала им оставаться, вопреки всем грехам и поступкам.

Идиот… Дверь камеры захлопывается с особо громким, ожесточённым грохотом, и горящий взгляд хищно набрасывается на одинокого обитателя клетки. Он даже не поднимает глаз, глядит куда-то сквозь неё, и нежданная гостья молча проходит мимо, спешно опуская взор на остывшее варево. Ещё несколько дней назад этот идиот был готов умереть ради этой лживой-... Ни в чём не повинный поднос злобно приземляется на тумбочку.

Какая поверхностность. Мелочность. Эгоизм. Можно это даже обозвать локальным родом предательства. Только Микасу Аккерман едва ли интересуют брошенные в её сторону колкие эпитеты, едкие метафоры или прямые обвинения. Судьба мира, судьба человечества – всё это для неё неизмеримо дешевле одной жизни. В отличие от него. Означай разрушение стен спасение Эрена, примерила бы Аккерман сапоги Леонхарт?

Глупый и слишком простой вопрос.

Но не более глупый, чем она сама, так отчаянно бежавшая сюда под вой свирепых псов тревоги, зловещий хохот ночных кошмаров и чего-то ещё – лёгкого и одновременно неподъёмного, печального и удивительно приятного, ласкового и тем не менее беспощадного. Странная неугомонная пташка, хлеставшая огненными крыльями мысли и сознание. Пожалуйста. Она наконец здесь. И что? Ни одного чёртова слова… да и что ей говорить? Что страшно, грустно и одиноко? Да, верно – детское нытьё, о котором ему и так известно и за которое она рано или поздно получит пуд его презрения. Тогда что? Вновь потешиться бессмысленным вопросом «Ты в порядке?» и получить сухой лаконичный ответ? Попросить поделиться собственными призраками и попасть под обстрел хмурого взгляда?
Молчание лучше. Эрен жив и полиция не кормит её очередным варевом отборного вранья – в этом она убедилась. И этого достаточно… Никогда не будет достаточно, но она привыкла – это проще, чем кажется – так же, как привыкать к сухарям и пресной порции картофельной похлёбки.

Аккерман сложно застигнуть врасплох. Но полыхающая в сумраке тайга, на которую случайно натыкается блуждающий взгляд выгоревших углей, приковывает её к месту. И она уже теряется в этих еловых дебрях, добровольно бросаясь под горящие ветви и обжигаясь их жаром. Огонь не страшен, когда тело покрыто ледяной коркой – его рыжие язычки пожирают, но ощущается лишь облегчение и приятное покалывание.

Она едва ли замечает его движения – но внезапно её окружает желанное тепло. Чувство, словно наконец вернулся к горящему очагу любимого дома после долгих скитаний по морозным далям. И замёрзший путник упивается этим уютом, зарывается холодным носом в ямку на шее, вдыхает родной запах и остаётся неподвижным. Покой. Мир. Он выглядит так. 
Страхи, предательство, злость – всё остаётся по ту сторону надёжных дверей его рук – в другом мире, не имеющем никого значения здесь. Дома.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Вторник, 5 февраля 04:59:24)

+1

4

Отчаянная потребность, словно у птицы с подрезанными крыльями, перед которой с издевательским лязгом распахнулась дверца клетки, - свобода манит ласковым шепотком, атрофированные мышцы отзываются болью, а в горле застревает колючий ком, который не сдвинуть с места никакими средствами.
Слов недостаточно.
Привык. Настолько, что уже не воспринимал ее в ином ключе, как прочие элементы-стежки окружающей действительности: присутствие сестры казалось чем-то абсолютно естественным, наравне с поднимающимся на востоке солнцем - точно так же мягко и неуловимо согревающая даже в те моменты, когда мажущий по периферии зрения лучик-другой вызывал лишь стойкое раздражение, заставляя небрежно отмахиваться да отворачиваться, не теряя ни секунды из тех, которые требовалось потратить на по-настоящему важные дела. Человечество ведь само себя не спасет. Титаны не окажут такую любезность и едва ли начнут вдруг жрать друг друга.
А кто спасет тебя?
Спасала. Маячила безмолвным призраком где-то за правым плечом, на расстоянии всего-то пары-тройки шагов. Иногда ближе, порой словно растворялась в воздухе, тем не менее продолжая приглядывать с такой искренней обеспокоенностью во взгляде, что по-детски озлобленное стремление прямо сейчас пойти и хорошенько накосячить назло наседке в шарфике вступало в довольно жесткую конфронтацию с желанием показать и доказать, кто тут на самом деле маленький ребенок.
Родители тоже казались вечными. Как и стена вокруг Шингашины выглядела незыблемой.
Фраза "я совершенно об этом не думал" прямо-таки идеально вписывается в образ того, за кем закрепилась репутация главного несостоявшегося самоубийцы всего выпуска. Разумеется. Где уж там размышлять о подобных тонкостях, когда твари, отобравшие у тебя мать и отца, преспокойно пасутся где-то среди развалин, среди которых и твой собственный дом?
Он никогда не заставлял Микасу следовать за собой. И вовсе ведь не из-за того, что трепетно относился к ее чувствам. Подсознательно прекрасно понимал, что она в любом случае пойдет вместе с ним: не отпустит одного, не оставит, не забудет, в какую бы грязь братец не вляпается - заботливо вытрет сердито нахмуренный лоб невесть откуда взявшимся чистым платочком, стряхнет пыль с рукавов и молча отступит в сторону, пропуская дальше, вперед.
Как будто так и должно быть.
Эрен молча утыкается носом в алый шарф, вдыхает глубоко, словно с головой ныряет под катящуюся прямо на него волну: израненную сомнениями и метаниями из угла в угол душу со всех сторон захлестывает освежающее дыхание моря. И хотя он мог лишь приблизительно представлять себе настоящее, черпая ассоциации из вычитанных чуть ли не наизусть страниц, - неважно, побоку, наплевать. Умиротворение, даримое ею, выравнивало беспорядочно взрыхленный песок на израненном недавним штормом берегу, успокаивая, сглаживая, унося прочь обломки разбитых об острые грани рифов кораблей.
Она единственная, кто не предаст.
Сравнивал. Сперва невольно, потом вполне намеренно. Ее и Анни. Не так уж редко - в пользу последней. Колючая аура волка-одиночки, нескончаемый запас едких замечаний для любой ситуации и откровенно-циничный взгляд льдисто-голубых глаз: заражался от нее этим же пренебрежением, словно таким образом приобщаясь к некому секрету, известному пока лишь чертовой Леонхарт - становился сильнее, взрослее и выше, еще на шаг приближаясь к тому, чтобы первый за долгое время учитель, чьи уроки он посещал с такой охотой, начала воспринимать его как равного. Это казалось важным. Настолько, что прочно оттеснило на задний план все остальное, загоняя в рамки унылой повседневности, принижая и обесценивая с каждым днем. И пока последствия не окунули с размаху в глубокую кровавую лужу, его беспечность буквально не знала никаких границ.
Это не было планом. Скорее всего. Не могла же Анни с самого начала знать про еще одного титана-перевертыша внутри стен? Или?..
Не сейчас.
С сжатых в тонкую бледную полоску губ не срываются одно за другим сбивчивые извинения. Так будет только больнее. Ей. От напоминания о его равнодушии: теперь Йегер точно знал, что может быть в несколько раз хуже самой лютой ненависти, смертоноснее любого яда.
Он только держит сестру в мертвой хватке объятий. Настолько сильной, что той, вероятно, может стать уже немного больно, несмотря на всю хваленую выдержку и звание лучшей из десятки.
Идиот.
Сердце колотится бешено, едва справляясь с работой. Выдает волнение со всеми потрохами.
Отпускать не хочется. Ни в какую. Требуется огромное усилие воли, чтобы просто ослабить кольцо из рук: нет ни малейшего представления, куда девать ладони, - те сами потихоньку скользят вдоль плеч до замотанной в шарф шее, а от нее поднимаются к щекам. Мгновение, другое, подушечки пальцев зарываются в мягкие волосы. Собственным лбом легонько ударяется в ее, чуть не касается кончика носа своим.
Слово "чужой" во всех вариациях меньше всего подходит. Меньше всего требуется.
Она - его. Эрен не согласен делиться. Ни в каком виде.
"Моя" бьется с сердцем в унисон.

Отредактировано Eren Yeager (Суббота, 16 февраля 14:24:40)

+1

5

Долг. Благодарность. Обещание. Какие пустые слова – слишком лёгкие для звеньев той невидимой цепи, что бежит от его спасительной руки к её тонкой шее, - зато достаточно простые, чтобы заразить сознание брата и любого другого, услышавшего их страшную сказку.

Долг был оплачен и неоднократно – о нём до сих пор шептались гигантские деревья и в ужасе вспоминали стены Стохеса. Благодарность связывает, но не обязывает. Обещание покойной тётушке Карле - лишь оглашение собственных намерений. Вот и всё, оправдания исчерпаны. А птичка до сих пор здесь – на плече охотника. Сколько бы раз он ту не сгонял, она молча возвращалась на место, послушно складывая крылышки и терпеливо склёвывая все жалобы, порой бесстрашно клюя того за проступки, даже если за этим следовала новая горькая порция недовольств и презрения.

Просто… просто это её место. У каждого маленького кораблика есть своя тихая гавань, где ему не страшны седые шторма и азартные ветра, где он может оставить свой тяжкий груз и довериться бризу приятных мелочей. Семья. Где ты просто… нужен. Где тебя просто ждут и хотят.

Она же не тот, кого с распростёртыми объятиями ждал Эрен, кому позволял тащить себя вверх, перед кем опускал гребешок гордости и в чьи руки вверялся. Стать сильнее, вырваться, сражаться – Микаса читала его как любимую книгу детства, едва всматриваясь в строки на затёртых страницах, и так зная каждое слово наизусть. Не предлагала помощи – возмущённый отказ был буквально на обложке этой книжонки, вновь и вновь получать которой по лицу становилось слишком больно. Но ждала, что он всё-таки как-нибудь спросит... Упрямо ждала, даже когда брат предпочёл уроки рукопашной с Энни и тренировки на УПМ с Райнером. Напрасно, впустую.

Но сейчас…
Эти руки… вроде такие родные… и по-прежнему удивительно незнакомые. Обнимают… нет – держат, словно ограждают от всего мира – обвиваются как жадные, хищные драконьи кольца вокруг златой чаши вечной жизни. Ей знакома эта хватка… так она хваталась за брата, когда он внезапно вернулся из мёртвых – не готова была отпускать, отдавать. Смерть, Судьба, законы, враги, друзья – никому. Но ощущать это крепкое объятие… совсем иное впечатление. Когда кто-то скалится на весь мир и прижимает к груди как дражайшую прелесть, замирающее сердце наполняется простым и незатейливым счастьем. Лёгкие разрывает от нехватки кислорода, кости готовятся издать жалобный хруст и на коже уже вырисовываются синяки, но тело дышит и живёт только этим чувством.

Кольцо внезапно ослабевает, и едва открытый рот судорожно хватает глотки холодного вечернего воздуха. Эрен. И снова эти руки… эти пальцы… родные незнакомцы. Сколько раз им приходилось отчаянно бороться за жизнь, держать беспристрастные лезвия, сжиматься в яростные кулаки и истекать кровью перед перевоплощением? Жёсткие, в невидимых мозолях, рубцах и шрамах… Они не могут быть мягкими, ласкать лицо и плечи с той же бережностью, с которой изучают фарфор. Однако же… Из-под кончиков горячих пальцев по ледяной коже разлетаются мурашки, и они разбегаются по телу стадами непослушных барашков, топчутся и кусаются на животе и коленках, добираются до самых мысочков и продолжают пощипывать. Будто желая снова познакомиться с братскими руками, её собственные незаметно подкрадываются к ним и осторожно ложатся на запястья. Большие пальцы завороженно начинают кружить узоры над точкой, сквозь которую отчётливо чувствуется бешеный ритм его сердца.

Время устало снимает шляпу и прячет в ней скоротечные секунды – их больше не существует, как и не существует неба или земли. Полюс мира переносится куда-то в точку соприкосновения их лиц, наполняя крошечное пространство между ними заряженными частицами – бьющей живой энергией.

Эрен. Словно наконец распахнул запертое окно, в которое безнадёжно бились озябшие крылья, подпустил к теплу. Открыл маленькой птичке свой дом. Ждал её у своего огня, хотел согреть и согреться кратковременным покоем и уверенностью сегодняшнего дня. И Микаса летит к раскалённому очагу, свободная от мыслей о завтра и вчера, стремясь лишь оказаться как можно ближе к заветному жару, несущему зефирную лёгкость и пьянящее желание… жить.

Слишком близко.
Она обжигается, стоит ей только сунуться в полыхающее манящее пламя – короткий миг, когда их сухие губы задевают друг друга. Лёгкое, почти эфемерное прикосновение - не более, - и которое всё равно прожигает насквозь. Миг, чтобы окатить ледяной водой с головы до ног и снова оказаться на пороге между родным желанным теплом и морозным чужеземьем. Миг, чтобы отпрянуть от брата – оторвать от него лицо и сорвавшимися руками впиться в шарф. Здесь не было какой-то незримой черты, фигуральных границ или точки невозврата – их никто не проводил, чтобы пресекать. Никто и не задумывался о возможности что-то преступить. В груди томилось лишь простое, ужасающее осознание того, что невольно разбил нечто очень ценное, заветное, неприкасаемое. Испортил какой-то глупостью, которой даже не находишь объяснения. Которую едва ли даже помнишь – смутные обрывки в дрожащем над углями воздухе.

Взгляд немедленно, с отчаянием и спешностью, бросается на заветную дверь. Потому что в конце концов рядом со своим охотником Микаса Аккерман по-прежнему всего лишь маленькая птичка. Обжигаясь им, она не бросается в пекло.
Она убегает.

+1

6

В книгах упоминались моря, воды которых были настолько насыщены солью, что легко позволяли человеку плавать у самой поверхностью, не прикладывая к тому ни малейших усилий. Эрена самого словно удерживает чьи-то невидимые и неосязаемые руки: и хотя все случившееся с ним за столь короткий период должно было поднимать волны эмоций только выше, захлестывая с головой и не давая перевести сбившееся дыхание, он ухитрялся оставаться в пределах своего среднего отклонения от нормы - не буянил, неупокоенным призраком темных подземелий гремя цепями; не срывался на первого счастливчика, рискнувшего заглянуть в камеру и сообщить, что следствие по его делу продлится еще сколько-то там дней. У майора Зоэ наверняка нашлось бы подходящее объяснение, разом расставляющее жирные утвердительные точки вместо нелепо изогнувшихся вопросительных знаков. Вот только никого из офицерского состава Разведки к Йегеру и на пушечный выстрел не подпускали. Счастлив в неведении. Кому такая чушь в голову приходит?
Тем не менее в собственной остается непривычно много пространства для мыслей. Чувства он собственноручно поместил за прозрачную перегородку, с отстраненным интересом наблюдая за ними со стороны. Поэтому же и сейчас, когда ощутил дыхание сестры совсем рядом с уголком собственных губ, не сорвался в очередную крайность, стараясь как можно скорее отстраниться, выискивая в правилах приличия подходящую лазейку для отступления; не набросился на нее, желая получить все и сразу, позволяя промелькнувшему за секунду до по-детски невинного поцелуя импульсу высечь ту искру, от которой вспыхнет множеством яростно жалящих языков пламя, ранившее бы их обоих. Очнувшаяся после долгой спячки чуткость ненавязчиво подталкивает к верным выводам, сама же придерживает от поспешных решений, предупреждающе обнажая острые клыки в немом оскале.
Она нуждается в нем. И как обычно не пытается даже малейшим намеком потребовать полагающуюся долю внимания. Ждет, терпит, верит. А ведь ее положение отличалось в лучшую сторону разве что незначительными деталями - металлические обручи на запястьях не звенели при каждом шаге, оставаясь при том такими же холодными и безжалостно давящими.
И сейчас внутри будто обрывается натянутая струна. Кто бы узнал в ней сейчас лучшую из десятки кадетов, которой прочили едва ли не место преемницы чистюли-капитана? Вина и нежность смешиваются в гремучий коктейль - инстинкт самосохранения буквально вопит о том, что такое взбалтывать и перемешивать ни под каким предлогом нельзя. Однако у Эрена изначально свои представления о технике безопасности: заминка продолжается считанные секунды, а пальцы уже ловят кончики шарфа и тянут на себя с деликатностью сапера, наткнувшегося на не встречавшуюся в учебниках мину.
В книгах, если быть честным до конца, встречались и упоминания о бездонных омутах глаз, необъяснимой легкости в груди и навсегда изменившемся мире. У Йегера, однако, коротко зыркнувшего в ту же сторону, что и сестра, все было гораздо прозаичнее: если сейчас кому-то вздумается им помешать, кровавые лепешки толщиной меньше ногтя от пропитавшихся сыростью стен будут оттираться очень долго.
Алую ткань от тянет вниз медленно, но настойчиво. Точно таким же манером давит-бодает лбом, не отрывая взгляда - изумрудное тускло отражается в сером. Пока наружу не показался сперва кончик носа.
- Я хочу видеть твое лицо, - шепотом на грани слуха, чтобы не заметила, в насколько тугой узел стянулись его нервы от одного лишь желания снова попробовать ее губы на вкус. Тщательно, до мельчайших ноток, выпуская из тесной клетки засидевшееся "хочу", на подавление которого со временем уходило больше и больше усилий. Главным образом потому, что именно это в собственных глазах выглядело оправданным и вполне естественным, отчего отказывать себе получалось с неимоверным трудом.
Мы не должны - жалкое оправдание перед лицом имевшей мизерное значение общественной морали. Он ведь сам высмеивал этот страх в других: сказать что-то не то, сделать не так, худший из всех - обмануть чьи-то ожидания. Чьи угодно, кроме своих, решительным ударом отсекая любые нити, связывающие с желанным будущим, которое в результате так и останется блеклым отражением луны в грязной луже.
Отталкивал.
Но теперь, когда шарф алым змеем скользит с ее плеч Эрену в ладони...
Больше не отпустит. Это становится кристально-ясно в той же степени, как и осознание того, что они вдвоем все еще без толку маячат в углу этой чертовой каморки, будто ожидая какого-то сигнала со стороны.
Опущенные плечи - в плен новых объятий. Губы сперва невесомо касаются лба, задерживаются возле щеки и спускаются неровной дорожкой вдоль скулы к изгибу шеи. Бережно, со всей мягкостью, на которую только носитель атакующего был способен: еще ниже, пока нос не упирается в белоснежный ворот рубашки - между бровей пролегает легкая морщинка, но тут же сглаживается, стоит пальцам скользнуть к первой пуговице и расстегнуть ту после недолгой борьбы.
И еще одну. Просто для удобства.
Ее волосы ненавязчиво щекочут, ее запах потихоньку дурманит. Поцелуи из робких становятся чуть настойчивее, пока на место последнего из них не приходится первый укус: Эрен слабо давит кончиками клыков, меньше всего желая спугнуть - только обозначает само действие и собственное присутствие, словно пытаясь передать сестрице переполнявшую его нежность и робкий пока огонек настоящего влечения.

+2

7

Камень, железо, земля, лёд – природа придумала удивительное разнообразие тех вещей, которыми можно укрыть своих детей от страхов и опасностей. Целая ярмарка непохожих одних на другие материалов – от неподдающегося киркам прочного гранита пещер до мягкого и хрупкого снега, надёжно пеленающего нежные колосья хлеба. Микаса Аккерман не нуждалась в обманчивой надёжности стальных доспех и уже давно не рассчитывала на крепкую дверь дома – маленькой крепости, заперевшись в которой спасался от всех невзгод настоящего мира. Она бросалась на него не прикрытой щитом грудью, голыми руками хватала непредсказуемую гадюку боя, шагала босыми ногами по осколкам будущего.

Смятение, неуверенность, сомнения – они жалобно тянулись щупальцами к сознанию, били дьявольскими копытами и бессильно брыкались под уздой багрового узла на шее. Никчёмная красная тряпка, сказал бы любой непредвзятый шармом сентиментальности и обманом романтики зритель. Но именно под её ласковой тенью Аккерман надеялась перепрыгнуть так непредусмотрительно вскрытый ею прорубь – невозмутимо, легко, как ни в чём не бывало. Чем дальше от края, тем безопасней – больше шансов, что трещина остановится, а уже привычный за многолетнюю зиму мороз залатает пробитую брешь знакомым льдом. Обжигаться равнодушным холодом по-прежнему предпочтительней медленного падения в бездонное одиночество.

И птицу ловят за шарф прежде, чем она успевает вильнуть им перед носом охотника и раствориться в пурге нелепого, легко забываемого непонимания. Ловят, тянут… не пускают. Обнажают. И всё замирает в преддверии конца – сжимается в дрожащий комок на краю пропасти. Её маленькое, но тёплое убежище – домик и норка, кров и защита – неумолимо летит вниз вместе с великой неуязвимостью и знаменитой выдержкой. Король, Командующий, Смерть, Судьба – все могли лишь с колючей завистью взирать на лёгкость, с которой брат непринуждённым движением срывает шедевр актёрского мастерства. Видеть её лицо – подлинный лик из хрупкого папье-маше под скорлупкой из чёрного хрома, кишащий паразитами постыдных слабостей. Глаза норовят убежать – может, забуриться в сети паутинки под потолком, или затеряться в сумраке мышиных ходов… Не пускает. Все пути отступления отрезаны. Смотрит на мечущуюся в смятении пташку… И продолжает держать.
Как и ожидалось – лёд вокруг проруби треснул. Только вместо объятий одинокой бездны, накрывает обжигающей волной – её гребень следует за медленными движениями дразнящих губ брата. Судорожный вздох, когда они замирают в пугающей и желанной близости от уголков собственных, но невозмутимо продолжают свой путь дальше. Ненавязчивые шаги настороженного путника, исследующего территорию доселе известную лишь по идеализированным пейзажам да абстрактным картам. Бдительного, но знающего цель. Свора одичавших чувств и стая обезумевших ощущений преследуют горячие следы воздушных прикосновений, их топот отдаётся в каждой частичке холодного тела, заставляя невольно поджимать губы и искать руками опору для предательски дрожащих ног.

Глухой щелчок пуговицы. Громкий удар сердца. Ещё раз. Пальцы испуганным косяком вплетаются во взъерошенные космы, настороженно перебирают их, словно страшась оскала голодного зверя над долгожданным пиршеством. Но тот не отвлекается. Смакует. …Пробует.

Из горла вырывается сдавленный незнакомый звук – тихий и робкий как плач затерявшегося в ливне котёнка.   
Молча вытягивает шею, без слов позволяет ему исследовать кожу, по которой пробегает игривый холодок волнения. Микаса Аккерман никогда не была столь открыта и уязвима. Как и никогда не чувствовала себя такой... нужной. Надоедливый щенок, не знающий иной ласки кроме как раздражённых взглядов и усталых пинков, взят на колени и пригрет. Сейчас она была бы счастлива позволить ему поглотить себя - до последней крошки, целиком и полностью, - если только этого хотел брат. Нужная, желанная... Что угодно, лишь бы только это означало оставаться рядом. Что угодно, лишь бы видеть это неподдельное желание держать её, стереть - хотя бы временно - с его напряжённого лица вечную метку борьбы. Принести... умиротворение? Спокойствие? Радость?

В мыслях не вовремя пронеслось одинокое воспоминание. То самое «почти», не позволяющее называть Леонхарт простой соседкой по койкам. В тот давний вечер сочащиеся едким сарказмом словечки и режущая ледяным осколком насмешка казались чем угодно, но не «дружеским советом». И лишь сейчас, когда обычно непобедимое тело проигрывало битву незнакомой силе, острые шутки Энни резко повернулись правдивой стороной. Тсс, Аккерман, ему нужна не мамаша и явно НЕ благовидная сестрёнка. Совсем не тонкие намёки. Сознание рисовало их такой глупостью и поверхностностью - излишеством для настоящей семьи. Вот только теперь огнедышащий рой маленьких и бесформенных желаний вопил отнюдь о другом... требовал вновь вдохнуть обжигающее дыхание брата, тихонько раскрыть этот всегда громкий и нынче непривычно молчаливый рот, отыскать щекой это бешеное сердце, которым столь дорожит, пробежаться рукой по всему торсу и убедиться, что брат цел и невредим. Прижать, утопить в накопившихся за годы отчаянии, томлении...

Нынче свободно бороздящие тревоги беспощадно тянут за поводок. Только брат - прочие требования и порывы должны как всегда оставаться за железной решёткой заботы. И пальцы, неохотно оставляя свои капризы позади, с повседневной невозмутимостью расправляются с оставшимися пуговицами - только лёгкая дрожь выдаёт беспокойные метания внутри. Вторая рука подкрадывается к его замершей ладони и робко опускает её под расстёгнутую рубашку на взволнованно застывшую грудь. Тонкая повязка поверх неё слишком стягивающая, ни одного вдоха.

- Эрен. - Четыре самых родных, во сне отскакивающих от языка звука, скатились с уст по не знакомой прежде октаве. Просьба, жалкое предложение? Ни одного учебника, чьим строкам первоклассный солдат могла бы следовать, ни малейшей идеи о правилах новой игры. Только озабоченный голос инстинкта и неукротимое желание порадовать. Угодить. Остаться нужной. Рука оставляет ладонь брата и, не находя себе верного места, незаметно ложится на его плечо.
- Скажи, чего хочешь ещё...? - С молоком или лимоном? Две ложки сахара или одну? Все порывы, ожидания, требования - она хочет удовлетворить каждую мелочь – высечь на угрюмом лице простую искорку – если не счастья, то хотя бы маленькой незначительной радости.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Вторник, 19 февраля 01:06:00)

0

8

Если и существовала какая-то область, где Микаса точно не смогла бы оттеснить брата в сторону и узурпировать все происходящее под свою ответственность... когда-то ему казалось, что чего-то подобного не может быть в принципе. И теперь, обнаружив неожиданную лазейку в казавшейся неприступной стене, Эрен испытывал нечто очень среднее между откровенным умилением от реакции на каждое из своих прикосновений и тихим злорадством, подбивающим с тихим шипением на месть за все те моменты, в которые ему, так или иначе вынуждаемому позволять сестре разбираться с его проблемами, хотелось провалиться от стыда под землю.
Последнее скомканное желание так и отметается, едва ее ладонь ложится на затылок, а тонкие пальцы зарываются в волосы в контрастном порыве из странной смеси робости и настойчивости. Внезапные ассоциации заставляют задержаться на пару мгновений, пропуская через себя незнакомое ощущение превосходства сродни тому, которое волк наверняка испытывает всякий раз, стоит только догнать испуганную лань и сдавить в пасти хрупкую длинную шею, чувствуя, как бешено бьется и дрожит жилка прямо под клыками. Пропуская, ведь в каждом движении, каждом слышимом им напряженном вдохе чуялось нечто настолько доверительное, хрупкое и ранимое, что обращаться с этим как с добычей для Йегера становилось задачей не сложной, а откровенно невыполнимой.
Он их видел однажды. С удивительным мастерством выполненные из баснословно дорогого фарфора статуэтки, по словам снующего у витрины продавца, бывших свидетельницами строительства первой из Стен. Не хватило бы и целой вечности, чтобы досконально изучить все плавные изгибы и сложные узоры: даже настолько нетерпеливый и непоседливый ребенок, вроде Эрена, каким-то образом попадался под эти чары, завороженный красотой запечатанного во времени движения.
Только сейчас он смотрел не на безжизненную фигурку, а на Микасу. Дыхание чуть сбивается, замирает вместе с застывшим в тревожном ожидании-предвкушении сердцем, пока она медленными то ли от волнения и непривычки, то ли от смущения движениями сбрасывает с себя невидимые оковы, стягивает с настоящего, на котором точно также, как и у самого Йегера, отражаются все до одной эмоции, лица маску привычной каменной невозмутимости...
И его ломает. С тихим мелодичным звоном покрывается сеточкой трещин последняя из оставшихся внутри преград, с шелестом легкого летнего дождика осыпаясь в поселившуюся у сердца пустоту мириадами перемигивающихся друг с другом стеклянных осколков. И с той же непринужденностью ударившая по проведенной им лично границе мысль застывает, на невыносимо-тягучие секунды стягивая к себе все внимание обреченным признанием: каким бы боком все не повернулось в дальнейшем, как раньше уже никогда не будет. И другим. Менее заметным, но, пожалуй, несравнимо важнее.
Эрен ни капли об этом не жалеет.
Он не мешает ей, не делает даже попытки остановить, мигом гася всколыхнувшийся было порыв: сейчас Микаса слабее него, чем когда-либо, и последнее, что от него требуется в такой момент - дать ей зациклиться на этом, пугая с таким трудом проложившие себе тропинку наружу чувства, ляпая в абсолютно йегеровской манере что-нибудь невпопад. Лучшим выходом было отвлечься на новую и при том до смешного очевидную загадку: сколько же всего скрывалось и продолжает таиться за принципами той, которая добровольно взвалила на свои плечи долг и все сопутствующие обязанности голоса разума в их дуэте? Что сдерживает так раздражавшая его временами апатичная покорность вместе со строго-выдержанной непреклонностью?
Дьявол кроется в деталях.
Йегер уже при всем старании не сумел бы вспомнить о контексте, в котором прозвучала эта фраза. Визит одного из священников культа Стены инструктор откладывал до последнего, находя тысячи предлогов, и пропустил того пастора на территорию кадетки явно лишь после указки свер...
Он не заметил. Действительно не заметил. А когда обнаружил, отступать было глупо и поздно.
Не зря Леонхарт с показавшейся тогда очень странной усмешкой назвала его толстокожим.
Будто изготовленная под заказ исключительно для него одного, идеально ложащаяся в ладонь. И нахлынувшее разом со всех сторон возбуждение-вожделение было не в состоянии перебить это ощущение, магнитом притянувшее пальцы к низу упругого полуокружия, обернутого издевательски-тонким куском ткани, только мешавшим, мешавшим, мешавшим... мягко сомкнуть, сжав чуть сильнее, повести выше и выше, пока между фаланг не застынет затвердевший сосок, отчетливо выступающий на фоне натянувшейся перед очередным взволнованным выдохом повязки.
Губы сами собой складываются в улыбку - бледную тень той, на которую Йегер был способен всего-то пару-тройку недель назад. Однако это уже и не тот предвкушающий оскал, искажавший в равной мере его лицо и пасть Атакующего. Ни капли ярости, обиды или злобы.
Он знает ответ. Нужно только заранее ласково поймать пальцами свободной руки за подбородок и ни в коем случае не отрывать взгляд. И пусть губы едва шевелятся, а слова срываются с трудом различимым даже в установившейся посреди камеры звонкой тишине - она непременно услышит.
- Тебя.
Без изысков и уверток. Уверенно, хотя и далеко не спокойно, вовлекая в новый поцелуй: медленно, он ведь ни хрена не умеет, по той же причине осторожно углубляя, чутко прислушиваясь к биению ее сердца. Ему мало, чертовски мало, но спешить нельзя - табу холодным лезвием маячит рядом с готовым сорваться с места в дикий карьер желания, предупреждая, предостерегая. Так нужно. Так лучше. Так... сладко. А еще теперь Эрен точно знает о том, какой из себя будет сестрина расплата.
Он вытащит из нее все. Все, что она с такой тщательностью сдерживала и скрывала.

+1

9

Сплетни и сказки, обитающие в стенах кадетского корпуса, самодовольно взирают с высоты прошедших годов на высокомерную отличницу, всегда метавшей в их любопытнейшие истории льдистые снежки снисхождения. Всегда несётся безудержной тройкой впереди всех, решает поставленные задачи с лёгкостью скользящего сквозь масло хлебного ножа, юркой чайкой схватывает налету материал любой тяжести. Лучшая из лучших, сильнейшая из сильнейших… которая теперь едва ли могла вспомнить принцип работы своих лёгких, в панике заглотнувших воздух выброшенной на раскалённый песок рыбой и вдруг не знавших, куда его девать. Мятеж тела и разума, слепо следующим его всегда такой жёсткой ладони, которая и раздражённо толкала, и уверенно хватала за рукав, и надёжно оберегала от кошмаров. Но никогда ещё не вела по этой былинной речке ощущений, о которой так любили петь кадетские выдумки.

Однажды… После первого «вечера сказок от Имир», Аккермановская… любознательность взяла вверх. Обычное утро, обычный завтрак, обычная чашка чая, обычный Эрен. Необычная мысль. Его пальцы едва задели её… И следующее мгновение тонет в звоне разбивающейся между ними несправедливо обруганной чашки, знакомой брани инструктора и удивлённое «не обожглась?».  Она попробовала мысочком бурлящую воду этой самой «сказочной речки». И обожглась. Самую малость. Но больше её волн не касалась. Глупо, непонятно, опасно… страшно. Лишь изредка Микаса топталась на берегу и осторожно пускала бумажные кораблики, наблюдая, как те скрывались за излучиной воображения.
Утопил. Снующие по телу малознакомые желания завыли в унисон на пламенеющую руку поверх груди – требуя, прося, умоляя. Не выплыть. Поддаётся воле неистового течения, медленно и так неуклюже пытаясь прижаться к ладони ещё сильнее, заставить желанные пальцы скользнуть по рвущемуся из плена тугой повязки соску - коснуться его каменного бутона, сорвать, отогнуть, попробовать... что угодно – любую чушь из тех сказок. Задевает и робко бьётся о неподвижный палец, позволяя реке желания затянуть дальше.

Соломинкой несётся в неистовом потоке, когда её вновь ловит еловая ветвь обычно колючего и сейчас непривычно мягкого взгляда. И снова порыв скрыться от этих пронизывающих насквозь иголочек. Эрен играючи оборвал все литые годами тренировки цепи - эмоции сорвались с места и, обезумев от хмеля свободы, ринулись на лицо, выводя его на совершенно новый уровень энтропии. Опрометчиво разлитая по щекам краска, барахтающиеся в бездонном бассейне желания и тем не менее встревоженные глаза, мявшиеся в холодной войне где-то на морщинке между бровями решительность и осторожность…

Улыбка. Маленькая. Она не сбивает бьющим ключом энергии и не ослепляет живым задором детства. Не заставляет ухмыляться в ответ и не бросает вызова максимализма. Но обволакивает мягким теплом, облегчением... И радостью. Такая мелочь. И под упоительный звук столь же простого, короткого и как ничто ясного словечка эта мелочь нежно смывает с лица столовский беспорядок – всё, до последнего недожаренного в волнении ошмётка сомнения. Мягкий лучик восходящей улыбки уже задел Микасу, когда их губы начинают ещё одно, теперь неторопливое, тщательное знакомство. Крадучись пробирается сквозь хитросплетения незнакомых движений и ощущений, столь отличных и от наивных книжек о принцах и принцессах, и от откровенных деталей в историях Имир. Впускает, невольно вздрагивая от осторожного - почти вежливого – прикосновения до сих пор не знавшего гостей языка. И так же аккуратно пытается представиться новому знакомому. Сперва настороженно задевает и мнёт, потихоньку начинает искать обход к ещё недостаточно – слишком мало – изученному рту брата. Мягко настаивает на переносе их возбуждающе нескладного ча-ча-ча на его территорию, старается ненавязчиво оттеснить вторгшийся язычок, чтобы самой попробовать что-то из его арсенала… Не уступает. Незаметно, искорка за искоркой, секунда за секундой, в Аккерман занимается синее пламя азарта - его жар плавит разливающееся по телу раскалённое олово желания, - и по прихоти вредной привычки она наступает. Крепче сжимает руку на широком плече, другой жёстче тянет за волосы у корней, поддаётся вперёд всем телом и толкает - решительно и настойчиво, - заставляет медленно, но верно пятиться, преследует каждый неохотный, сопровождаемый ненавистным лязгом кандалов, шаг назад своим, ни на миг не прерывая контакта лениво и настырно воюющих губ или подстрекающей ладони на груди. Пока наконец ноги Эрена не упираются в его койку. Больше не толкает, лишь убедительно давит на плечи - усаживает на край жалкого подобия кровати, одновременно укладывая ноги по обе стороны его бёдер и утыкаясь коленями в жёсткий матрас. Приподнимается и атакует не желающие капитулировать губы сверху. Жмётся, хватается, сражается. Глубже. Крепче. Ближе, ближе, ближе… Мало.

Поражение прилетает на крыльях эхо того же странного прерывистого звука, который ранее сладким укусом сорвал с неё брат. Звука, на сей раз тихо утонувшем в затянувшемся поцелуи. Поступь фиаско чувствуется с каждым тяжёлым вдох-выдохом прямо над его влажными губами: оторваться дальше чем на дюйм – невозможно. Самонадеянная попытка повести лодку по неизвестной реке, стоило лишь увидеть короткий блеск маяка.

Сдаётся. В первый раз. В первый раз вверяет поводья тому, кого давно следовало перестать душить тенью назойливой опеки. Тому, в кого уже давно следовало научиться верить.

Лоб беспомощно упирается в его, рука слабо ползёт по плечу и виновато ложится в его свободную ладонь. Сдаётся.

+1

10

На какое-то время он почти поверил, что без боя отстоять ведущую позицию не удастся: и хотя ему удалось ненадолго получить неплохое преимущество за счет внезапного нападения, от последнего Микаса оправлялась тем стремительнее, чем дольше длился поцелуй - встречная атака едва не застает врасплох. Инстинкты действуют быстрее растерянного разума, сами направляя пальцы к наиболее уязвимым местам в сестриной обороне под аккомпанемент участившегося дыхания. Это позволяет выиграть еще несколько мгновений, но и самому Эрену такое наступление обходится дорогой ценой: от крепнущего вожделения и недостатка воздуха в легких перед глазами чуть мутнеет, ладони как будто утрачивают чувствительность, делая собственные прикосновения, должно быть, грубее и настойчивее, чем следовало. Жадность раздувает меха - раскаленное дыхание передается из губ в губы, по единственному пути, которым можно было избавиться от избытков страсти, в противном случае грозивших испепелить самого Йегера изнутри.
Но и этого было недостаточно. Раз увидев, убедившись, что таится за маской обыденной апатичной покорности, воспринимать оказавшуюся на удивлению скрытной в вопросах своих желаний сестрицу в прежнем ключе уже не представлялось возможным. Ни о каком благоразумии речи также идти не могло: остатки табу медленно истлевали в пламени, ими же разожженном, подготавливая почву чему-то в разы более важному и глубокому, нежели привычные псевдо-родственные отношения, опутанные противно дребезжащими правилами каких-то там приличий.
Ладони смыкаются в доверительном жесте. Однако такую капитуляцию Эрен уже не примет. Получивший недвусмысленную подсказку насчет настоящей натуры Микасы, он небезосновательно подозревал, что в один из наиболее ответственных моментов ей наверняка придет якобы блестящая идея поддаться, следуя опекунской привычке. Попробует сдержаться, предоставляя ему полный карт-бланш, распределяя их по ролям между охотником и жертвой: только бы устоять на тонком канате, свитом из совершенно излишних сейчас принципов, над той пропастью, в которую брат пытался ее затянуть.
Вот уж нет.
Свое обещание он выполнит, а она пусть даже не думает отвертеться таким детским способом.
Под сдавленный перезвон цепей Эрен тянет ее вниз, заваливает сперва набок, затем на спину, не давая опомниться. План, если позволительно было так называть разгоряченный до предела поток рваных мыслей, подстегиваемый предвкушающим воем раззадоренной близостью долгожданной добычи стаи желаний, рождался буквально на ходу: сестрица слишком быстро привыкала к новым условиям боя, значит, задерживаться надолго у одной только груди, как бы та ни манила совсем свежими на подушечках пальцев ощущениями, было бы выбором крайне неосмотрительным...
Бережно огладив так забавно поджавшийся рельефный животик, он спускается по нему в меру неспешной дорожкой из мягких поцелуев. Ладони между тем уже вовсю хозяйничают у форменных брюк, избавляясь от одной за другой застежек ремешков, тянут и тянут пояс вниз, подкрадываются к ямочкам над ягодицами, а в следующий миг стремительно скользят вверх, обратно к оставленной без должной защиты груди.
Ни в коем случае не дать ей привыкнуть и хотя бы задуматься о том, чтобы перехватить инициативу. Простая задумка, не совсем легкое исполнение - не переборщить бы, прихватывая зубами ореол соска или мочку уха, пока своими коленями раздвигаешь напряженные бедра. Впрочем, был только один способ проверить, насколько Эрен действует правильно.
Он стаскивает с нее брюки ровно настолько, чтобы перед ним осталась лишь последняя тонкая преграда с запечатленной на ней медленно расширяющимся пятнышком влаги. Спустится туда самому, пальцами и губами исследуя внутренние стороны бедер, отмечая изученные места легкими поцелуями-укусами. Дразнит, издевается, накапливает градус их общего возбуждения прежде, чем решает наконец избавиться и от этой полоски ткани - медленно, но настойчиво, чтобы сестрица понимала, что именно он собирается сделать. Трудно сказать, ожидал ли Эрен сам какого-то сопротивления. Скорее сам испытывал в геометрической прогрессии нарастающий трепет, пока в груди языки бешеного пламени боролись с накатывающими волнами жидкого озона.
И он закономерно замирает, в который раз за сегодня застигнутый безжалостной борьбой внутренних противоречий. Только по-настоящему титаническим усилием воли удается удержать себя от того, чтобы сию же секунду наброситься с жадным поцелуем на эти два чуть приоткрытых из-за раздвинутых ног невинных лепестка, пробуя на вкус главное блюдо: рано, рано, рано... меньше всего Эрен хотел, чтобы для нее все обернулось настолько очевидно и быстро - продолжает медленно продвигаться в заветном направлении вдоль бедра, чутко прислушиваясь к сестриной реакции, неприкрыто нарочно оттягивая ключевое мгновение, бросая новый вызов ее выдержке.
Для нее он сделает все. Нужно только попросить.

+2

11

Жёсткая, твёрдая и далёкая от комфорта так же, как трюфеля в Митрасе от сыроежек в Шиганшине. Но даже опрокинь он её на утыканную гвоздями доску, она бы не ощутила и лёгкого покалывания – органы чувств отказывались замечать что-либо помимо взъерошенной неторопливо прокладывающей путь вдоль её млеющего тела головы, смачно отскакивающих из-под его губ звуков влажных поцелуев, волнующего запаха чего-то настолько родного и домашнего, что хотелось зарыться носом в шею и дышать только его пряностью, мёда послевкусия на побеждённом языке и будоражащих, ступающих требовательными импульсами пальцев по необычно чувствительной коже.

Поводья теперь в уверенной братской руке, и та не колеблясь сворачивает с ровного тракта на ухабистое и возбуждающее бездорожье. Без предупредительных знаков и предсказуемых изгибов. Серебряным пёрышком Микаса теряется в вихре уже знакомых, но всё ещё новых, недостаточно громко представившихся ощущений. Компас настойчиво – яростно – тянет кружащие беспорядочными стаями желания на полыхающий юг. Предвкушение – нечто волнительное и одновременно желанное – короткими разрядами пробегается по телу, когда его руки с такой вызывающей повседневностью расправляются с каждым ремнём, с категорической решимостью раскрывают и подкрадываются к новому рубежу – кажется, уже готовы ступить на бьющийся в томительном ожидании центр. Неожиданный скачок – из так старательно кусаемых губ вырывается невольный вскрик – и игра уже вершится сверху. Мало. Долгожданное прикосновение к нывшим соскам теперь отдаёт досадой запоздалого чая… Мало.

Спеша на подмогу, её руки наконец отпускают стянутую над головой простынь: пока правая лихорадочно задирает чёртову повязку и освобождает заждавшуюся грудь, левая снова бросается в каштановые заросли и пытается прижать брата ближе. Ещё… стянутые излишними швами застенчивости, ноги вяло сопротивляются уверенным и невозмутимым, потихоньку раздвигающим их движениям. Ближе. Скользящая по бёдрам в сладостной истоме грубая ткань словно перерезает очередную ужу, на одном конце которой сомневающееся в собственных полномочиях смущение, а на другом изнывающая от многолетней тирании первой страсть. Секундный порыв скрыться нещадно пресекается, когда ледяной щуп воздуха над сочащимся в томлении лоном вдруг сменяется горячим дыханием. Замирает. Ожидает.

Проносится мимо, приземляясь в издевательской близости от заветной координаты под глухой прерывистый стон, только теперь родни не жалобного котёнка, а ещё не озверевшего, но уже недобро зыркающего большими недовольными глазами тигрёнка. Ногти впиваются в соломенный матрас, и бёдра, уже похоронившие кошмар тоталитаризма Застенчивости под неиствующей толпой желаний, совсем не двусмысленно раздвигаются шире. Молчаливое приглашение... игнорируемое с неузнаваемой выдержкой и почти фирменным братским упрямством в безмятежном исследовании приграничных краёв. Не торопится, наигрывает мучительно-сладкий этюд на всех рецепторах, которую уже просто необходимо перекинуть на громогласный бас. 

Слишком долго не обращала внимания на то, как её постоянное неоспоримое лидерство задевает брата – сейчас хотелось отдать ему поводья и полностью положиться на него, дать почувствовать вкус абсолютной власти и превосходства. Пытаться предвидеть его следующий шаг, томиться в пикантном соке ожидания, извиваться в трепете под непредсказуемым танцем рук. Сладко. И уже невыносимо.   

Пульсирующее пламя очага вновь выпускает недобрый сноп азарта – редкое и почти чуждое желание не услужить, а раззадорить зазнавшегося музыканта на её теле. Бросить вызов и перебить своей мелодией, даже если Микаса имела весьма смутное представление о нужных нотах. Ещё один измывательский и непростительно далёкий то ли укус, то ли поцелуй…

Раздражающий лязг цепей вокруг запястий пробивает стену пьянящей пелены. Хватит. Он же не забыл, кто именно так благодушно распростёрт перед ним. Опустошая все неприкосновенные запасы силы воли, поджимает одну ногу и, упираясь ею в плечо брата, мягко, но напористо отталкивает ею, не позволяя снова усомниться в своей силе. Сперва избавляется от мешающихся брюк резкими и самую малость раздражёнными рывками, отбрасывает их в неизвестном направлении, обеспечивая ногам полную свободу движений. Чуть ближе. Мыском поддевает грубую ткань рубашки и неторопливо протаптывает дорожку по прессу… Когда он успел так вырасти? Снова нелепая, горчащая своей глупостью мысль об ошибках и излишней опеки, которую сразу же спешит испепелить волна жара с юга. Держит левой ногой, не позволяя Эрену нырнуть обратно к ней, и мягко, почти любопытно, топчется на соске. Пальцы правой тем временем очерчивают контур его левой руки, спускаются до запястья и невольно вздрагивают от холодного прикосновения металлического обруча. Назад к широкому плечу, дотягивается вытянутой ногой до подбородка и тихо бежит вниз, где, встретившись с левой, вместе продолжает путь к бёдрам. На пару секунд – не более – позволяет почти столь же назойливому как вопящее желание любопытству помяться мысочками на пахе, ощутить странное, но поразительно приятное чувство удовлетворения от ощутимой твёрдости по ту сторону брюк, прежде чем совсем уронить ноги на матрас по обе стороны от его колен. Любопытству хочется ещё… но разгорячённая играми в терпение, скромность и покорность взбесившаяся страсть больше не готова терпеть глупые капризы.

Подгоняемая её кнутом, стремительно вскидывает ноги обратно к плечам и, скрестив лодыжки за шеей на загривке, настоятельно привлекает Эрена обратно к себе. И как только взлохмаченная голова попадает в радиус досягаемости, цепкая ручонка тут же хватается за гриву и под умирающий стон последнего из вида застенчивых, прижимает лицо брата к истекающим нектаром томления гостеприимно распахнувшимся лепесткам, подначивая пятками задранных ног напряжённую спину, массируя нежно… и настойчиво.

Она никогда и ничего от него не требовала, всегда рада просто давать, без каких-либо предъявлений и ожиданий. Впервые Микаса Аккерман просила… нет – требовала что-то у брата.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Вторник, 12 марта 03:37:03)

+2

12

Он бы при всем желании не сумел бы толком ответить, злит ли его очередная попытка сестрицы снова перехватить вожжи, забавляет или вызывает еще большее желание отплатить ей равноценной монетой - правда, как обычно, крылась где-то в районе центра этого странного треугольника с непрерывно меняющимися в длине гранями. И это однозначно было лучше внезапных поползновений в сторону "мы не должны" или "так неправильно". Нельзя позволить ей даже задуматься о том, чтобы потянуться к стоп-крану: пусть взбрыкивает, самая срывая тормоза, до которых Эрену в ином случае пришлось бы добираться самостоятельно - уверенности в собственных запасах терпения в нем оставалось не так много.
Хочет - получит. Маленькую месть в виде посильнее впившихся в бедра пальцев можно считать законно полагающейся. Увы, тренировки со столь тесным контактом они не проводили, однако даже не слишком-то искушенному в схватках такого сорта Йегеру было вполне понятно, что именно от него требуют.
Он поддается ровно настолько, чтобы Микаса уверилась в перехваченном превосходстве. Старательно работает языком снаружи, проводя вверх-вниз, не забывая при этом совершать им же короткие горизонтальные движения, изредка жаля самым кончиком внутрь, углубляясь с каждым новым разом. Учитывая, с какой неприкрытой настойчивостью она сама подстегивала-помогала, то и дело вскидывая бедра навстречу... понадобилось не так много времени, чтобы тумблер в голове тихо щелкнул, настойчиво напоминая - стоит потерять бдительность и забыться, записав победу на свой счет, рискуешь снова оказаться подмятым властолюбивой сестрицей.
Не то чтобы он был против.
Однако тональность ее стонов сменялась еще более соблазнительную сторону, побуждая проявлять соразмерную настойчивость. Излишняя тщательность проверки тут вообще не требовалась: готовность к более напористым ласкам тело подтверждало куда охотнее и красноречивее любых слов - вдоль спины пробегают одна за другой бодрящие волны мурашек от понимания и ни с чем несравнимого внутреннего удовлетворения как от долгожданного выхода за пределы многолетней всесторонней опеки, так и наблюдения за без преувеличения чудесными преображениями, казалось, выверенных вплоть до самых незначительных повседневных мелочей отношений. Будоражило, прогоняло по напряженным мышцам разгоряченную кровь, захлестывая, закручивая стремительным водоворотом, откуда Эрен не сумел бы выбраться, даже если всерьез захотел.
Пальцы все-таки добираются на подмогу. И пользуясь этим, Йегер решает наконец уделить внимание бугорку клитора: попеременно прихватывает зубами, дразнит легкими посасывающими прикосновениями губ, давит-массирует языком, не забывая время от времени скользнуть им ниже, туда, где средний и указательный уже проникли внутрь, раздвинув влажные внутренние стенки, сгибаясь, раздразнивая, расширяя - сестрины бедра с такой силой сжимают голову, что у него натурально начинает звенеть в ушах, а это никак не прибавляет процессу мягкости и деликатности. Но отступать нельзя. В брюках становится чертовски тесно, и отчего-то именно это ощущение, раньше выступавшее лишь фоном всему происходящему, теперь вставало на острие клина, сорвавшегося с легкой рыси в бешеный аллюр.
Голова гудит. Виновата ли в этом несдержанность одной Аккерман, выяснять было некогда. Нетерпение хлещет через край: пальцы проталкиваются глубже, укусы из дразнящих превращаются в безжалостно хищные - только дождаться, пока в потолок камеры врежется тот самый стон, а очерченный рельефом мышц животик начнет стремительно сокращаться под сбивчивые выдохи-стоны...
Остальное утрачивает значение. Эрен торопится. Пожалуй, через меру. Точно. Вместо того, чтобы покрепче сжать сестрицу в объятиях, избавляя ту от ощущения одиночества в столь ответственный момент, он оглашает все подземелье нетерпеливым звоном кандалов, сперва окончательно стаскивая смятые брюки с поджимающихся ног Микасы, а после приспускает собственные.
С него довольно.
Она ему за это отплатит как пить дать. Да и пускай. Однако сейчас преимущество за ним - совершенно безответственно упустить такую возможность. Поэтому в том, что Йегер без зазрения совести набросился на беспомощную пока сестрицу, не было ровным счетом ничего удивительного: куда сложнее оказалось сдержаться, когда впившиеся в поджатые ягодицы ладони буквально натолкнули истекающее смазкой лоно на раскаленный от внутреннего и внешнего жара член, игнорируя преграды, стоны и возможное сопротивление. Низ своего же живота мгновенно сводит от ядреной смеси тянущей истомы и головокружительного ощущения тугости вокруг чуть не подрагивающего от колоссального напряжения органа - она и здесь была словно специально подогнана под него. Даже легкая боль от столь стремительного проникновения казалась абсолютно уместной, придавая дополнительный стимул от трения при самом незначительном движении, хотя Эрен изо всех сил пытался заставить себя задержаться, не столько давая сестре приноровиться, сколько всерьез опасаясь мгновенно кончить, стоит кому-то из них шевельнуться резче, чем следует, - это впрыскивало в вены такую порцию адреналина, что ему едва удалось удержать себя же от намеренной попытки продвинуться еще немного вперед. Или?..

+1

13

Знай Микаса, как можно тратить этот пыл и неукротимое упорство брата, давно бы перепрыгнула через натянутую им ограничительную красную ленту сугубо семейных отношений, чьи границы соблюдала с трепетным достоинством. И совершенно неуместным, на деле просто заменяющим пафосом словечко куда менее привлекательной, зато точной природы – трусость.  Опять чёртово «если бы». Но если бы Аккерман имела хоть малейшее представление о том, как этот упивающийся смелой болтовнёй и жалящий едкостью прошлого язык может, буквально и фигурально, выворачивать её наизнанку, она бы выуживала из саркастичных замечаний Леонхарт больше морали, чем поводов для неприязни. Может даже проглотила бы сухой ком гордости и смущения и как прилежная отличница с тетрадкой и ручкой бегала бы за «местным гуру» в лице Имир. Может даже подписалась бы на урок. Может…

Уверенные как сам хозяин пальцы резко обрывают и так растворяющуюся в жгучей истоме мысль, подбираясь как ничто прежде близко к очагу наслаждения. От прежней игры не осталось и намёка – теперь здесь резвился старый знакомый зверь, точно знающий цель и галопом рвущийся к ней напролом. Ни о каком ритме не могло идти и речи – каламбур непредсказуемых рывков и финтов неугомонного языка, почти нежных и яростных поцелуев, дразнящих и настоящих укусов. Музыкальное сопровождение из коротких, звонко отскакивающих от камня постанываний и мягко пробегающего по слуху влажного чавканья, набирает непозволительно высокий децибел для свидания не совсем легального характера. Впрочем, аккермановская рациональность, захлёбываясь хмелем наслаждения где-то между неожиданно согнувшимися пальцами брата и сжавшимися от возбуждения внутренними стенками, плевать на осторожность хотела. Как и пресловутое смущение. В этой безбашенной скачке им просто не находится места – Эрен гонит выше, не оставляя ни секунды на лишний глоток воздуха. Да Микаса бы и не позволила – никаких тормозных рычагов сейчас, когда долгожданный полёт с безымянной высоты так близок. И она тянет поводья, без какого-либо зырка со стороны совести или оттенка беспокойства за брата, откровенно вжимает лицо в гневно пульсирующее лоно, вообще не задумываясь о мелочах вроде кислорода. Сломай ему подскакивающими в томлении и нетерпении бёдрами нос, Микаса даже бы не заметила. 
Кто именно толкает её в блаженное падение по слепящей белизне определить невозможно – то ли особо глубоко забравшийся пальчик, то ли особо жадный поцелуй шершавым братским языком другого томящегося язычка, то ли глухой сдавленный рык раздражённого ошейником зверя, в тон ударивший по растянувшейся ноте кульминационного стона, который хотелось утопить в родное плечо, волосы или…

Куплет прерывает клавиша пронзительного вскрика. Только что изученные строчки новой гедонической песни ещё не отпустили разум, когда их беспардонно принимается глушить сирена боли, отнюдь не столь великой, чтобы преступить порог, но незнакомой, неожиданной и крайне несвоевременной.  Два противоположных ощущения пляшут вокруг друг друга ещё несколько мгновений, когда первое наконец неловко уступает под тихо вырвавшийся из приоткрытых губ стон и позволяет непривычной боли занять основное место в только что торжествующем центре. Такая смена власти, однако, несёт собой и свежее осмысление происходящего, всё это время пребывавшего под шёлковой шалью удовольствия. Увлечённая тщательными заботами Эрена, она совсем забыла про его желание, теперь нетерпеливо напоминающее о себе внутри слишком узкого прохода. Паучок понимания, что Аккерман беззаботно нежилась в горячем потоке блаженства, пока брат молча наступал на собственные потребности, просто терпел и с образцовой прилежностью выполнял её внезапные капризы, сплёл затейливый узор с кривыми приспущенными петлями вины и искусными ажурами невыразимой… Благодарности? Слишком формально. Удовлетворения? Чересчур эгоистично. Чего-то сродни обоих, только теплее, нежнее, трепетней. Счастье дарить, бескорыстно и без условий – это понятно. Но получать – совершенно иная форма радости. Другая, малознакомая, но не менее приятная. Или желанная.

Уголок губ тихонько приподнимает грузик боли: лёгкая… неудобность - ничтожно жалкая попытка насолить и помешать, телу следовало вспомнить куда более саднящие и ломающие кости моменты, отданные на благо братишки. Поэтому приподнять бёдра чуть выше навстречу новому мстительному всплеску в ноющем влагалище едва ли стоит стона. Непредвиденная сдержанность после весьма торопливого вторжения… настораживает. Если не сказать пугает и бешено размахивает чёрным флагом. Лекции Имир бы пришлись очень кстати, а так единственной шкалой правильности остаётся выражение лица Эрена, в которое уже впиваются сосредоточенные угольки. Быстро, боясь заставить его ждать лишнюю томительную секунду, вверх по раскалённому стволу, пока головка не утыкается в матку. Прикусывает губу, чтобы снова не выпустить предательского звука, и напрягается всем телом, словно выжимая мышцами тупую и уже попросту раздражающую своей назойливостью тягу в нижних районах. Судорожный вдох, самую малость сползает с горящего внутри члена, чтобы сразу же резким толчком вернуться назад, чутко прислушиваясь к тяжёлой поступи его дыхания и присматриваясь к собравшимся между бровок морщинкам. Так или не так…? Не желая выпускать братишку из сочного плена или терять фокус, Микаса торопливо тянется к нему рукой и, нащупывая кончиками пальцев искомый воротник рубашки, резво тянет вниз под игривый металлический визг, роняя на себя желанную и успокаивающую нытьё тела тяжесть. Пока бёдра снова делают напыщенный фальшивой уверенностью, но приглашающий выпад, ладони ложатся на тёплые щёки и утягивают ближе, чтобы сорвать короткий и невпопад робкий поцелуй с нижней губы. 
- Так?
Или не так…?

Отредактировано Mikasa Ackerman (Четверг, 21 марта 00:36:46)

+1

14

Удивительно, как быстро она приспосабливалась, отбрасывая первоначальную скованность: вино подспудного желания, видимо, успело изрядно забродить и в итоге превратилось в какой-то невероятно крепкий коктейль, запускавший в голове целую серию взрывов один мощнее другого, стоило только Эрену чуть пригубить его.
Не осознает или очень старательно делает вид. Трудно представить себе Микасу, всерьез решившую вдруг отомстить брату за резкое вторжение настолько изящной издевкой, что планка возбуждения уже недвусмысленно дрожит у самых верхних делений перегревшегося счетчика, однако чем иначе объяснить каждый последующий встречный выпад, ударами тяжелой кувалды вышибавший воздух из охваченных пламенем легких? Или это всего лишь очередная уловка из старого арсенала под названием "хочу как лучше"? Нет, бред. Слишком очевидно. Она ведь не может не понимать...
Легкий поцелуй-укус вместе с неожиданным рывком за воротник - заботливый вопрос проносится где-то над ухом со свистом пушечного ядра и ударяется в стену камеры вместе с сорвавшимся с губ хриплым стоном-рыком одновременно с тем, как головка ударяется о нечто мягкое и упругое. Второпях расставленные в качестве шатких опор локти едва не подвели, взвывшие от перенапряжения мышцы живота чуть не разошлись по швам, однако на помощь весьма к месту явилось отступившее было под натиском нежности глумливое стремление вывернуть наизнанку сестрицу вместе со всеми чертями из ее омута и положить конец многолетней тирании, пусть и таким... неординарным способом.
Но на войне ведь все средства хороши?
Вдобавок она сама принесла на блюдечке ключевое преимущество - ему буквально с первой попытки удалось достать именно туда, куда надо, чтобы заставить Микасу в следующий раз дважды подумать перед тем, как играть с ним на таких условиях. А пока следовало по полной воспользоваться их замечательной совместимостью.
Если сначала Эрен честно пытался выдержать дух относительно деликатной и щадящей прелюдии, то теперь в этом не было никакой нужды: пользуясь идеально располагающей к этому позой, он принялся с нарастающим остервенением загонять член до тех пор, пока снова и снова не наталкивался на единственную оставшуюся преграду, без оглядки вдавливая сестрицу в жесткий матрас - теперь-то он отлично знал, что его Аккерман способна выдержать и не такое, а это в свою очередь порождало целую череду образов того, чем и как они могли бы заняться в самом ближайшем будущем.
И пока снизу растекалась волна плавящего плотского удовольствия, сверху накатывала куда более сильная, подгоняемая новыми и новыми криками, изменения звучания которых Йегер с такой целеустремленностью добивался. Сам факт того, что он творит с ней, получая на выходе настолько красочную и живую реакцию, и делал наслаждение от процесса таким пронзающе-острым и при том вызывавшим стремительно растущую зависимость, внаглую требовавшую все больших и больших порций.
В конце концов все остальное попросту потеряло всякий смысл. Только они вдвоем и то последнее препятствие, до сих пор не дававшее Эрену закончить: длина толчков снижается до самого минимума, темп нарастает уже совершенно бесконтрольно - неважно, насколько громкими становятся ее стоны, как сильно она царапается или извивается. Вообще сопротивляется ли? Последние крохи сосредоточенности были направлены на то, чтобы не пропустить момент, позволяя Микасе закончить раньше или позже него. Непростительный исход. И на долгожданный укол интуиции Йегер реагирует тотчас, вдвигаясь до конца, сокращая амплитуду движений до минимума и вращая бедрами, стремясь поймать заветное отверстие, - не проходит и пары секунд, как по ушам ударяет не крик, а тонкий визг, с которым все тело сестрицы устремляется в едином порыве вытолкнуть чрезмерно наглого вторженца, но тот с в какой-то степени садистским упрямством специально продолжает давить сверху, тяжело наваливаясь вперед, пока не чувствует, как что-то затягивает внутрь головку, и, совершив несколько конвульсивных рывков, с облегчением кончает, не успевая да и не собираясь выходить из нее.
Но останавливаться на этом, повторяя недавнюю ошибку, было бы настолько бессовестно, что на отработку наказания не хватило бы и целой жизни. Поэтому Эрен, с ощутимым трудом перебарывая накатившие отовсюду расслабленность и усталость, постарался как можно скорее соскользнуть с теперь уже во всех смыслах своей женщины и тут же сгрести ее в жадные и крепкие объятия. И примерно в этот же момент он понял, что никто и никогда не сможет запудрить ему мозги россказнями о высшем благе, воздаянии и каком-то там рае: невозможно было представить себе наслаждения как физического, так и морального, сильнее, чем то, которое Йегер сейчас испытывал, бережно оглаживая шею Микасы и почти извиняющеся утыкаясь носом в раскрасневшуюся щеку, предварительно устроив подбородок на сестрином плече.

+1

15

Братца никогда не приходилось звать к столу дважды или долго уговаривать попробовать кусочек деликатесного венца обеда – один радушный жест «Гости дорогие, угощайтесь» и Эрен без дырявой кофтёнки синтетической застенчивости налегал на яства. А ведь, кажется, совсем недавно она со всей ответственностью старшей сестры стремилась выбить из него эту вредную пыль прямолинейности, пытаясь затереть негодника пенящейся заманчивой белизной тактичностью и разящей острой вонью лицемерия вежливостью. Пожалуй, именно сейчас, когда он с пристрастием истинного кузнеца раскаляет ранее неподатливую и холодную сталь её тела и самозабвенно выковывает из него нечто совершенно новое, блестящее жизнью и звенящее азартом, Аккерман наконец выписывает себе суровый выговор за детские глупости. Разве можно представить эти его яркие, пестрившие дерзостью и самоуверенностью цвета под блёклым налётом сдержанности или осторожности? Никогда. За какие бы грубые выходки маленькая (да и взрослая тоже, уж будем честны) Микаса ни дёргала братика за ухо, она никогда бы не согласилась променять хоть одну дурацкую черту этого проказника с железобетонной «напролом!» головой на умницу в лоснящемся атласе хвалёной рассудительности.

Короткий вскрик, так коварно сбежавший под серенаду сентиментальных мыслей, быстро возвращает её на место. Никакого псевдо-рыцарства в доспехах осторожности под знаменем деликатности. Непривыкшее к такому рода ухаживаний тело, может, и вякает что-то против, но куда громче и убедительней вопит другое удовольствие. Всего лишь понимание, что это она – ни месть, ни ярость, ни великая цель и ни гордость, – только она одна раздувает в брате это неудержимое и неподдельное желание, наполняет душу главным и единственным смыслом жизни в этом сломанном как ржавые часы мире. Смыслом, не требующего затейливых витков броских слов и длинных мириад научных определений – простым и так банально звучащим счастьем. Что в этом кадре жизни её Эрена изъедает не слепящая метиловым спиртом ненависть его прошлого, а чуть горчащий на кончике памяти, но успокаивающе сладковатый мускат их истории.

Незаметно, но ясные и чёткие нотки сознания потихоньку скатываются в дикий каламбур трезвучия, где сбившиеся с вполне размеренного ритма мысли с треском врезаются в экстравагантные шедевры собственных голосовых связок и до абсурдности гармонично аккомпанируются его отрывистыми аккордами. Требуется не так уж и много точных нетерпеливых ударов, чтобы даже упрямое аккермановское тело признало в брате не вторгшегося с наглым визитом гостя, а наконец-то вернувшегося после долгих бесцельных скитаний домой хозяина. Так бережно удерживающие Эрена за скулы мягкие лапки теперь выпускают коготки и с упоением рвут тюремную рубашку на напряжённой спине, пока бёдра выплясывают уже не показательный кордебалет перед танцмейстером, а нескладное и оттого ещё более затягивающее танго с двумя упёртыми ведущими. Выгибается в чёртово колесо, невольно напрягает внутренние мышцы и ловит, удерживает брата в самых недрах, когда удовольствие уже плещется через край. Не хватает каких-то пары секунд до…

И под иступлённые вопли наслаждения где-то в потёмках сознания пробуждается известный своей нудной рациональностью Разум, что немедля на короткий миг разгоняет взбитые тучи примитивного желания. Орёт, отчитывает, напоминает басом старшего инструктора, настолько живо, что даже балансируя на пике удовольствия Микаса заставляет себя впиться ногтями в крепкие плечи и оттолкнуть - без намёка на нежность, грубо и решительно, одновременно увести бёдра, намереваясь выгнать брата из неосмотрительно гостеприимного дома прежде, чем тот успеет распить в нём пенящийся триумф их первого дуэта. Пытается. Какие бы планы неожиданно не возникали у Благоразумия по фамилии Аккерман, у Йегера определённо имелись свои, нарушения которых он и не намеревался терпеть. Побег пресекается особо резким ударом члена по верной координате, а нарушительницу прижимают, держат и не отпускают. Ещё одна почти настоящая попытка выскользнуть из-под настырного братца, и всякое сопротивление тонет в разливающемся по ней семени – ощущение, которое взывает к странному и совсем неуместному… удовлетворению. Столь затягивающему и желанному, что под пронзительный визг последней струны рациональности Аккерман сама ныряет вслед за братом.

Все крикливые товарищи, вроде Беспокойства, Страха и Возмущения, терпеливо ожидают своего выхода в сторонке, пока за штурвалом сознания стоит другая, мягкая и абсолютно безразличная к стайке паникёров, хозяйка. Тяжёлое прерывистое дыхание в щёку и эта близость – совершенно иная форма удовольствия. Маленький кокон из любимых рук, и все проблемы настоящего могут только злобно топтаться за его пределами, тщетно ломая зубы об эти прочные путы. Тепло, уютно...

Секунды или минуты безмолвно проплывают мимо под убаюкивающий ритм сердца, когда где-то по речке умиротворённых мыслей проплывает мелкое, но острое брёвнышко со словом «завтра». Заноза, которая тут же заставляет обмякшую в братских объятиях Аккерман подскочить на месте, резво развернуться и по той самой детской привычке больно дёрнуть нашкодившего Эрена за ухо. Нашкодившего. Она бы иронично улыбнулась, не будь эта заноза опасений столь… чёрт возьми ни к месту. И не гноись она столькими чёрт возьми последствиями.

- Дурачина.

Нет, дёрнуть за ухо явно мало, ибо любимая мордашка не подаёт ни единого признака представления о весе своей выходки, как всегда бездумной и беспечной. На сочной лужайке лесных глазёнок резвится что угодно, только не соответствующее ситуации. Внезапное явление кулака должно звучать убедительней. Замахивается для удара. Не в полную силу, разумеется, слишком уж она любит этого небось довольного идиота, но достаточно, чтобы немного вбить в голову… нечто хоть каким кривым боком напоминающее благоразумие.

- Ты зачем… это сделал?

Да, кулак должен звучать убедительно. И рдеющие под цвет радостно и беззаботно валяющегося на другом конце камеры шарфика щёки никак не умаляют убедительности. Никоим образом.

Отредактировано Mikasa Ackerman (Четверг, 4 апреля 00:47:49)

+1

16

Их протянувшую с детства связь с последние годы Эрен привык воспринимать как нечто вполне разумеющееся, при том не требующее частого и обязательного техосмотра: сам собой однажды наладившийся механизм работал бесперебойно, так что наличие оператора представляло скорее чистой воды формальность, но никак не злободневную необходимость. Микаса в общем-то и являлась лучшим из возможных гарантов надежности и безопасности системы, что по итогу худшего из возможных сценариев должно было расслабить и разбаловать Эрена до состояния амебы в штанах, нетерпеливо-требовательно стучащей ложкой по столе, пока исполнительная сестрица в очередной раз примчится на выручку в переднике, косынке и боевым половником наперевес. Пожалуй, именно эта смутная вероятность, нередко обильно приукрашенная стараниями фокусника-воображения, неизбежно отталкивала его от своей Аккерман и заставляла подыскивать далеко не всегда равноценные и безопасные альтернативы даже в тех случаях, когда беспокойство было явно преувеличенным. Не то чтобы получилось совсем плохо... границу по исключительно его вине они переступить еще не успели, однако подобрались весьма близко. Еще не пугающее, но заметно настораживающе.
Это так или иначе подводило к очень даже определенным выводам. Причем подавляющая их часть была очень далека от категории "приятные" и крайне нелестно характеризовали его аналитические способности вместе с интуицией, вызывая в лучшем случае очень неоднозначный смешок.
Тем не менее подолгу заниматься самоедством не представлялось возможным: крайне неубедительно звучат обвинения внутреннего голоса, когда в твоих объятиях потихоньку переводит дыхание любимая женщина, глаза и лицо которой выдают такую смесь удовлетворения и покоя, что невольная усмешка из горьковато-вымученной автоматически превращается в облегченно-счастливую. Взгляд, только взгляд, жадно блуждает по принадлежащему ему одному телу - дух захватывает от неспешно нарастающего в голове вихря из неприкрытого восхищения, развязанных желаний и судорожных попыток зафиксировать каждую из промелькнувших цепочек мыслей о том, как, где и когда все это провернуть. Не считая, разумеется, бьющего гулким набатом главного из вопросов.
"Почему мы не делали этого раньше?"
Нет уж. Нахуй военпол, нахуй заговоры и предателей, трижды нахуй всех этих титанов - подождут, не обломятся. Тем более, что от внимания довольно удачно не ускользнула промелькнувшая между тонких сестриных бровей складочка-тень, отозвавшаяся в районе груди не только очередным приступом умиления, но и нехорошим предчувствием, которое, наверное, хотя бы раз в каждой из своих девяти жизней испытывает ошалевший кот с перемазанной сметаной мордой, застигнутый хозяевами прямиком на выходе из разоренной кладовки.
Инструктору хватило одного проведенного в типичной угрожающей манере занятия на тему того, какие последствия будут ждать любого из курсантов, думающего не головой, а головкой. И хотя смешанный состав 104-го корпуса вместе со всеми этими тесными контактами на тренировках и обтягивающими ремнями поверх узких брюк в немалой степени сами наталкивали на крамольные мысли и действия, у Йегера в те развеселые деньки была одна печаль - выйти из стен учебки с такими навыками, чтобы титаны предпочли бы сожрать друг друга, чем попасться ему на глаза. Потому и в мотивации того сорта он нуждался в последнюю очередь, воспринимая лекцию в качестве нудной-необходимой рутины наравне с дежурством по кухне.
Вот и допрыгался.
С другой стороны, как тут прикажете удержаться? Особенно, если одного взгляда на эти пылающие щеки и прищуренные будто бы в гневе за попранную гордость серые глаза хватало, чтобы Эрен про себя отметил: еще немного и он будет вполне готов к закреплению новой формы отношений.
Но сестрицу все же требовалось утихомирить. И наглядно продемонстрировать, что как раньше, по одним лишь ее соображениям безопасности и всего остального, уже не будет.
Мягко, насколько получается, перехватить за запястья, завалить на спину и снова придавить собственным весом. Микасе едва ли понравится быть снизу всегда, однако к этому вопросу они вернутся позже и подойдут основательно, без спешки. А пока наилучший вариант - впиться в приоткрытые губы поцелуем настолько долгим и глубоким, чтобы все лишнее и ненужное само спрессовалось в плотный шарик-ядрышко, запрыгнуло в пушку и с лихим свистом улетело куда подальше.
- И еще раз сделаю, - с чуть угрожающими нотками шепчет на ухо, для убедительности прикусывая мочку. - Ты - моя.
И огромных трудов стоит ограничиться только серией нежных укусов-поцелуев в районе шеи: стоп-кран, по счастью, никто не дергает, однако лучшего сигнала тому, что стоит все-таки нацепить штаны обратно и на Микасу что-нибудь накинуть помимо шарфа, вообразить трудно. Они и так тут... изрядно нашумели. И наследили.
Конкретно эта Аккерман в таком виде может щеголять только перед ним. И точка.

+1

17

Что такое «строгий тон», заточенный твёрдостью и выдержанный в настойчивости, Микаса Аккерман знала давно – едва ли ни первое и любимое оружие против буянившего брата. Которое, правда, чаще бесполезно тыкалось об броню калёного упрямства, нежели пробивало насквозь, но тем не менее звенело оно достаточно назойливо, чтобы заставить виновника по крайней мере дотащить ленивый зырк до «вопроса на пустом месте». Против аккермановской строгости, не шибко эффективной, но хоть сколько-то действенной, не так уж и много средств – Эрен пересчитал бы их на пальцах одной руки, а потом самодовольно сжал бы каждый в фигу изобретённого со временем противоядия. Ещё в совсем дремучие наивные года аккермановская строгость выветривалась всего лишь за одну короткую прогулку по лесной опушке обиженных глазок. Но как живучий вирус под постоянным обстрелом инновационных вакцинаций, Микаса приспосабливалась. Позже в лаборатории йегеровского своенравия появилась быстродействующая инъекция из упрёков – один укол, и всё, что Аккерман надеялась вложить в мозговую коробочку брата, моментально рассасывалось в токсине самоосуждения. Потом появились и горькие пилюли обвинений. И драже-раздраже. И игнорин. Но она держалась, привыкая и глотая едкий осадок, чтобы заставить негодника выделить хотя бы одну серую клеточку под обработку якобы мнимой ситуации.

Но для этой контратаки аккермановского иммунитета явно маловато. Литая годами воинского хладнокровия выдержка безнадёжно проигрывает битву под затяжным ливнем мелких укусов, тогда как изначально Важная Идея, которую вроде бы так необходимо донести до упёртой башки, сладко томится в неубедительно негодующем постанывании под настойчивыми ласками игривого язычка. Заразительно. Чёрт… предложи сейчас этот дурачок закинуть её на плечо и ускакать гнедым титаном в яблоко заката по ту сторону океана, сильнейшая выпускница в хихикающих шароварах кавычек даже не пискнет пресловутого «но». Что угодно, если эти тёплые братские руки готовы держать дальше. Монотонные гудки ожидавших ответа мыслей уже растворились в украденных друг у друга вдохах и едва различимы, когда Эрен вдруг хватает затерявшийся в волнах радости крючок вопроса. Одна фраза – прописанная недрогнувшей рукой без запинок и раздумий, – и список последствий летит бумажным шариком в макулатуру, на место которого с приятной тяжестью тут же громко и важно приземляется договор о правах на его собственность. Наверное, здесь следовало гордо взмахнуть вороной гривой, встать на дыбы и завести что-то зычное про свободу попугаям… И как истинная независимая женщина, Аккерман так (почти так) и поступает, стоит только граду покусывающих поцелуйчиков поутихнуть, а крепкой хватке на запястье дать слабину. Взбрыкнуть, встряхнуть шевелюрой, перевернуть и быстро усесться сверху, обступив коленями ещё обнажённые бёдра. Такого рода договоры ведь подписываются обеими сторонам? Опоздавшая уже на все звонки застенчивость наконец-таки возвращается на сцену и, со знанием дела отнимая у смущения румяна, мастерки присыпает щёки новой порцией, пока рука в нелепой попытке чем-нибудь занять зашалившие нервы осторожно исследует рельеф пресса под его чудом уцелевшей рубашкой.

Спешить, разумеется, некуда… но ни один известный на сегодня факт о состоянии дела шифтера не мог с уверенностью ей гарантировать «завтра». Или «послезавтра». Или «через неделю». Эта вылазка и так обошлась Микасе в три короба отборного вранья, каждый из которых был заботливо упакован своим грузчиком. Армин насыпал что-то про смену дежурства. Саша что-то про доп. титан. рацион. И даже к малоприятной случайности встретившийся в коридоре капитан сыпанул своё чтоб-аккермановской-задницы-здесь-через-полчаса-не-было. Выпавшая из кармана фортуны афера, провернуть которую вновь будет проблематично. И уж точно не в ближайшие несколько дней. Так к чему сомнительное варево завтраков, когда перед ней ничуть не менее аппетитное и ещё не остывшее «сейчас»? Нелепо-смущённая улыбка плюхается на лицо с грацией подбитого девианта, когда объект собственности, кажется, нащупывает, место для подписи и медленно, внимательно наблюдая за темнеющими глазёнками, выводить узор…

- …

И замереть. Под невесёлый марш чьего-то негромкого и слишком многозначительного для золочёных рамок вежливости откашливания, тяжёлого взволнованного сопения и отчётливо различимого в гамме глухих звуков шипения. По спине рысцой пробегает бодрящий реальностью холодок, и всполохнувшие угольки живо впиваются в йегеровские дебри. Пожалуйста, молчи. Плевать на… неподобающий вид. Главное убедительно заявить, что Эрен здесь ни при чём, даже если братец явно очень даже здесь и очень в чём. Вопрос «как?» проштампован отметкой «неважно». Любая чушь, которая не задержит его в этой грёбаной дыре.

- Просто отнесла ужин, Арлерт? 

Угрожающий зырк напоследок, прежде чем набрать полною грудь кислого воздуха и приготовиться к одному из… нет, к однозначно самому неловкому приветствию за всю воинскую службу.

+1

18

"Моя", - короткая уверенно-умиротворенная мысль, опытной рукой бывалой домоправительницы наводящая чистоту и порядок в захламленном чулане, выметая оттуда шелуху смятенной неуверенности в недалеком будущем, обесценивающая любые причины для сожалений о упущенном и несбыточном. Достаточно один раз встретиться с этими ласковым, самую малость встревоженно и возмущенно следящим взглядом, чтобы начавшая было набирать обороты буря внутри неспешно улеглась под недовольное ворчание гордости, поддетой очередной рокировкой, - возмущение медленно тонет в мягком и неподдельно-доверчивом тепле, согреваемое вдобавок проскальзывающей по сестриным губам удивительно смущенной полуулыбкой. И собственная ладонь рефлекторно тянется к ее щеке, дотрагивается с не очень-то понятной и уместной после произошедшего между ними детской деликатностью. Дает привыкнуть, не хочет спугнуть и при том сам осторожно пробует на вкус пропускаемое сквозь подушечки пальцев новое ощущение - максимально возможной открытости. Оголенный провод, впрочем, против подсознательной опаски током не бьет, не обжигает снопом сердитых искр, напротив, невидимой силой подхватывает еще толком не обретшее окончательную четкую форму стремление и напутственно подталкивает к замершим с трепетным вызовом сокровенным секретам, крохотным и при том необычайно прочным скрепкам для общих желаний и переживаний, обеспечивавших неразрывность их связи.
И Эрену этого хватает. Без особых прикрас, поисков второго или еще какого-то по счету дна, равно как и предательского кивка будто невзначай показавшейся на периферии мысли о том, что ему остается только с благодушным настроем подмахнуть подпись о получении заказа и устроить робко распустившийся навстречу цветок на более-менее освещаемом солнцем участке подоконника, так уж и быть, изредка проверяя землицу в горшке на сухость и наклоняясь за лейкой. Но словно и этого мало: к горлу, обернутые до поры шелковой вуалью нежности, тянутся покрытые острыми шипами лозы безотчетной тревоги, леденящего мгновенно напрягшуюся в ожидании нападения душу оскалившегося сталью предчувствия - нервы скручиваются в тугой клубок, стоит лишь представить, как жаркое смятение на лице сестры сменяется гримасой боли. Кончик ногтя в это же время задевает бледную полоску шрама.
За его отвратительный самоконтроль слишком часто расплачивались другие. Пора бы уже с этим завязывать.
Невысказанное решение-обещание, надо сказать, приходится весьма кстати. Йегер даже успевает не просто поймать за поводок рванувшего с сердитым лаем в сторону незваных гостей зверя, а еще и с ничуть не меньшей силой дернуть назад, осаживая яростно оскалившееся собственническое чувство, заставившее одним рывком перевести торс из лежачего положения в сидячее, приятным бонусом стискивая-загораживая Микасу в предупреждающе-крепких объятиях. И, неумолимо игнорируя грозный посул в мгновением назад сверкнувшем взгляде, для подстраховки утыкая носом в заботливо подставленное плечо и деловито запуская пятерню в темные волосы на затылке.
Довольно удачное стечение обстоятельств, чтобы заодно продемонстрировать сестрице - не только ей одной теперь выступать в роли щита от нападок со стороны, неважно, насколько серьезных. Меньшее из всего, что он может для нее сделать, пытаясь покрыть хотя бы набежавшие за все эти годы проценты. И однозначно лучшее для подтверждения недавних притязаний.
Привыкай.
- Господа, - конкретно сейчас сам Эрен находился точно на рубеже между желанием громко, далеко и красиво отправить всех посетителей в экспедицию за отсутствующими первичными половыми признаками титанов и остатками понимания важности сохранения какой-никакой субординации. С другой стороны, никто не мешал визитерам проявить немного понимания и деликатности вместо того, чтобы бессовестно пялиться на его женщину, соревнуясь в оригинальности замечаний.
- Вы ходите по охуенно тонкому льду.
Он оставил на откуп их воображения тот факт, что под неуклонно покрывающейся трещинками толщей терпения ждать веселую компанию будет кое-что гораздо хуже очередного появления Колосса или Бронированного возле стен. Теперь, когда ему знакома одна лишь тень того беспокойства, которое на протяжении всей службы пропускала сквозь себя сестрица, подставляться под удар, находясь рядом, Эрен ей больше не позволит.

+1

19

Ошалевшие мысли без спроса одолжили сухую интонацию наверняка присутствующего, но пока не разевающего пасть коротышки, и выжали столь же лаконичный приговор – дерьмовая ситуация. И любимый дурачок, столь уверенно затыкающий единственный на двоих голос разума плечом, радостно берётся за лопату и преспокойно роет яму, из которой после такого рывка им не выбраться даже по надёжно сплетённому из качественного вранья канату. Стоит ли говорить, что сочной лживой конопли без рубашки и штанов в одних хозяйских объятиях много не соберёшь? Особенно, если в спину тыкается три-четыре пары осуждающе-посмеивающихся глазёнок? Лучшее, на что можно рассчитывать в таком положении, это полужухлый урожай глупой небылицы, предложенный скорее из стыда, чем настоящей попытки объясниться и прикрыться. Впрочем, какая-то часть Аккерман, которая, признаться, занимает куда больше места в сознании, чем следовало бы позволять, торжествует этому дерзкому поведению брата. Бунтарский дух захватывает, лукаво подмигивает из потёмок, куда его несправедливо заключили воинская дисциплина и кнут постоянных опасений, и подначивает занять йегеровскую позицию. Окунуть новоприбывших в раздражённый омут нетерпеливого взгляда и демонстративно расцеловать братца на недовольных глазах старших чинов, виляя независимым знаменем с вызывающими словечками «Не то что?». С них причитается золотое спасибо на фарфоровом блюдечке, что она пришла всего лишь… навестить Эрена с ужином, а не выносить его через плечо по кровавой дорожке из растяп дежурных. Остывшая картофельная похлёбка, кажется, тихо усмехнулась на тумбочке – неважно, что ей нашли деликатесную замену сразу же после подачи. К счастью товарищей ветеранов, аккермановское Благоразумие с мордашкой подозрительно напоминающей её светловолосого башковитого друга всё ещё хваталось за неё ломаным коготком, удерживая от бездумного броска вперёд, утянувшего бы их обоих на самое дно этой вырытой братишкой траншеи. Самое время перекрыть грубую строчку чем-то из псевдо-учтивой гаммы с чётко различимой ноткой вины, какого бы паршивого букета та ни была.

Дёрнуть бы за ухо, отчитать менторским тоном и тут же броситься извиняться со своим совочком в попытке хоть как-то присыпать яму и смягчить грядущее падение. Бы. Это самое «бы» осуждающе зыркает на Микасу, когда рука уже готовится отвесить оплеуху – пальцы таки добираются до наглой головушки, но вместо одёргивания и воспитательного подзатыльника с приветом из детства, только забираются поглубже в волосню и мягко, успокаивающе почёсывают. Уж слишком крепко и оберегающе он прижимает сестрицу – как ни старайся, ни одна важная дамочка с титулом Логики или Рассудительности не заставила бы её сейчас отказаться от этих бережных рук. Такими же, какими она сама окружала его всякий раз пред уродливым лицом опасности. Ни за что. Только тихонько – предостерегающе – укусит в плечо, дабы из этого слишком активного ротика не вылетел очередной несвоевременно прямой комментарий. Слова Энни из, что кажется, столетней давности опять насмешливо звенят в ушах переливистой правдой. Микаса ему не мать. И чтобы пробить этот бетон убеждённости какой-нибудь собственной идеей, следует ссылаться вовсе не на книжку материнских нравоучений. Нет, урок этикета и вежливости она проведёт братцу позже – в частном порядке и доходчивым методом. А сейчас… сейчас бы им пережить это развалившееся поверх гостей охреневшим от наглости жирным котом молчание. Чего бы командор, коротышка и Армин ни ожидали от Эрена Йегера, они это явно получили не в той упаковке и не в том формате. Что-то из комедийной оперы «Мы просто – красноречивое многоточие» уже почти формулируется на прижатых к плечу губах, когда капитану надоедает царствование смутительного безмолвия и стены испуганно отбрыкиваются от скупо брошенного в них «охеревший сопляк». И это всё…?

Мысль перебивает многозначительный звяк распахнувшейся двери, и всё аккермановское тельце напрягается в недобром предчувствии. Прижать покрепче. Быть готовой крутануться в любую секунду и наброситься с диким оскалом на ублюдка, коль тот подумает повторить старое представление. Выбить к титановой бабушке все зубы, если капрал навивно полагает, что отсутствие формы остановит Микасу Аккерман – в этот раз Армин стоит слишком далеко, чтобы придержать её…

- Аккерман, выметай свой зад из камеры. Йегер. Просто молись.

Следовало бы смутиться не особо старательно зарытому смыслу, а ещё лучше – пнуть то самое беспокойство, которое Эрен с невинной простотой забросил даже не на второй, а минимум на пятый план. Однако отрываться от хозяйского объятия она больше не намеревается, а зыркать спиной неудобно. Пожалуй, это задание Микаса с удовольствием доверит братцу и, подбадривающе вжавшись в тёплую грудь и оставив на плече ещё один полусерьёзный «только-без-лишнего-выёбывания» кусь, сама ровным и спокойным по всем эталонам военной выдержки голосом отвесит совершенно мирный ответ.

- Выметайте свой зад, капитан.

В конце концов. Мой брат – моя ответственность. И больше ничего не надо.


____________________________________________________

The End

Отредактировано Mikasa Ackerman (Пятница, 12 апреля 21:00:50)

+1


Вы здесь » FRPG Attack on Titan » Где-то в параллельной Вселенной... » Scary dreams of scarfy nature